А еще все в ней переворачивалась при мысли о том, что придется бросить в тайнике накопленные монеты и другие ценности. Сколько полновесных шрангов ей удалось собрать за эти годы, наполненные тяжким ежедневным трудом? Немало. После продажи той злополучной гау суммы должно было хватить и на подкуп одного из стражей пограничного перехода в соседнюю страну, и на жизнь в Лао, хотя бы на первое время. Да только все впустую теперь. Джэу понимала, что если задержится и промедлит, опустошая тайник, то наверняка попадется Тинджолу и тем, кто рыщет по монастырю в поисках нее. Ведь тайник она устроила в той части гомпа, что примыкала к скалам – так далеко от выхода! Пробиралась к нему лишь в те лунные дни, когда тьма, окутывающая монастырь, была особенно густой.
Джэу вывернула было из коридора в зал астрологических церемоний, но тут же вновь спряталась за угол. Рассчитывала, что раз все собрались во дворе, то зал будет пуст. Из него ведь так удобно пройти мимо кладовых, а там и до малого входа для работников недалеко.
Но в зале под неусыпным надзором двух монахов-учителей сидели мальчики и старательно переписывали свитки. Кто-то из этих юных послушников станет однажды, года через два-три, учеником главного астролога. Как это случилось и с Лобсангом, который как раз вошел в зал через главные двери. Мрачное выражение так и не ушло с его лица.
Джэу вздохнула – понимала, что с единственным другом она больше не свидится. Очевидно, вздох ее получился громче, чем она предполагала, а потому в следующий миг они встретились взглядом с Лобсангом. Тот поджал губы и сокрушенно покачал головой. Гадать, что бы это значило, Джэу не стала. Развернулась и бесшумно бросилась прочь. За ней никто не погнался – Лобсанг не стал поднимать тревогу.
Перемещалась она перебежками, то и дело озираясь и прячась. Гомпа гудел словно растревоженный улей диких горных пчел. Оранжевые одежды наводнили даже те отдаленные коридоры, где в обычные дни было не встретить ни души. Ей снова и снова приходилось выбираться из окон и ползти до следующего помещения, цепляясь за парапет. В доносящихся голосах все чаще звучало имя «Джэу»: сначала в связке с «рогьяпа», затем добавилось «украла», а потом и вовсе – «убила».
Вести разлетались быстро.
– А она всегда мне не нравилась, куфия надменная, – болтали работницы у лестницы, ведущей к зернохранилищу. – Уродливая, как сам ракшас. Потому и прирезала нашего Намгана.
– А помните, как они спорили недавно у котла…
Джэу в который раз пришлось изменить намеченный путь и подняться выше, в низкие помещения под самой крышей. Она вылезла наружу и по уступу в скале перебралась на соседнюю кровлю. В этой части монастыря располагались покои настоятеля Бермиага – опасно, но выбора уже не было. Да и вряд ли ее так скоро кинутся искать именно здесь. Старая Хиён всегда говорила, что прятаться лучше там, где высматривать не станут – у всех на виду, в самом неожиданном месте.
В покоях Бермиага было тихо: не рыскали монахи-воины, не злословили работницы. Но Джэу знала, что это лишь временная передышка. Ей нужно покинуть гомпа как можно скорее. О том, что на все это скажет Хиён, она и подумать боялась.
Джэу спустилась по лестнице на один пролет, когда услышала голоса за высокими ажурными дверьми из лакированного дерева. Сквозь искусную резьбу в коридор проникали золотистые лучи солнца и обрывки разговора.
– Они разбили повозки и сожгли их товары. Мы должны что-то предпринять, кушог Бермиаг?
Джэу вздрогнула. Она надеялась, что настоятель еще не вернулся из пещеры, где уединялся для медитации.
– Ветер переменчив, кушог Рхиян, – прозвучал ответ Бермиага. – Совсем недавно народ обвинял монахов в неискренности молитв, теперь гнев их обрушился на чужаков.
– Люди напуганы, настоятель. Бездушных рождается все больше и больше. За последние два года… Эх, да теперь уже все дети такие… – голос говорившего осекся.
– Мы неустанно взываем к благим тэнгри, молим о помощи, встаем на защиту поселений от ракшасов, проводим регулярные досмотры, выискивая про́клятых… – продолжил кушог Рхиян. – Но этого недостаточно. Деревни ропщут, молва разносится быстро. Недовольство растет.
– Великое горе опустилось на Тхибат и никак не желает уняться. Но не посылают тэнгри ношу тяжелее той, что мы можем осилить.
– Все так, настоятель, все так. Но возможно ли, что чужаки и правда принесли беду с собой? Караваны из Лао приходят не часто, единственный пограничный переход тщательно оберегается. И тем не менее…
За дверями повисла тишина.
– Говори, что хочешь сказать, кушог Рхиян, – потребовал Бермиаг.
– Два года назад ведь тоже прибыл караван. Несколько десятков телег. Разделились и разъехались по селениям. Добрались и до Икхо. Я помню. И люди тоже помнят. А еще они помнят, как тогда же, два года назад родились первые Бездушные…
