– Да сколько же можно? Чем мы заслужили все это?
Он обхватил голову руками.
Джэу откинула полог и ворвалась в шатер, обхватив себя за плечи и затаив дыхание. У лежанки Чжигана сгорбился Ю и что-то шептал, раскачиваясь взад-вперед. Рэннё сидел у стенки шатра в позе для медитации, тень падала на его лицо густой вуалью, мешая рассмотреть, да Джэу и не приглядывалась. Бросила быстрый взгляд на Лобсанга – он спал, чуть бледнее, чем обычно. Его черты слегка заострились от болезни, рот был приоткрыт, а темные щупальца пятна́ добрались до подбородка.
Подойдя к Чжигану, Джэу наконец выдохнула – все это время она, оказывается, не дышала.
Она открыла рот, чтобы произнести для Ю какие-то слова сочувствия, когда Чжиган вдруг застонал и дернул рукой.
Осознание молнией взорвалось в голове у Джэу.
– Ло?! Нет, Ло!
Она метнулась к его лежанке и рухнула на колени. Схватила Лобсанга за руку, но та лишь безжизненно повисла. Только теперь Джэу заметила, что его грудь не вздымается.
– Я не верю, нет! Как это произошло? Он же разговаривал… Совсем недавно… Почти только что.
Джэу затрясло. Слезы катились из глаз, застилая взор, смазывая лицо умершего друга.
– Ло…
Внутри все сжималось от колючего осознания и неприятия. Казалось, что сам ракшас наступил ей лапой на грудь, не давая вдохнуть. Удушливая и мрачная тишина заливала уши, а холод запястья Лобсанга пронзал ее кожу.
Джэу потеряла отца, потеряла мать – но то было так давно, что внутри ничего не осталось кроме злости на ракшасов, на монахов, на всех подряд. Но теперь…
Лобсанг был ее другом. Ее единственным другом. И знать, что он никогда больше не встанет с лежанки, не улыбнется, не скажет что-то забавное с привычной долей наивности… Это было больно. Так больно!
– Ло-о-о, – она затрясла его за руку, – проснись. Проснись!
– Хватит выть! – рявкнул на нее Рэннё из своего угла. – Если бы ты не потащила его с собой в горы, этого бы не случилось!
Джэу подавилась вдохом и закашлялась.
Она резко повернулась к нему и ядовито процедила:
– А сам-то хорош, кушог. Отвернулся от брата в трудный момент. Пятна́ испугался.
– Закрой свой рот, куфия, – почти прорычал Рэннё.
– Ушел куда-то гулять, проветрить голову, вместо того, чтобы быть рядом. Чтобы…
Рэннё вскочил на ноги, Джэу – тоже. Ярость и боль так сильно жгли изнутри, что она не могла заставить себя замолчать, не могла остановиться:
– Так и не попрощался с ним, верно?
– Да как ты смее…
– А ну замолчали оба! – гаркнула вошедшая в шатер Хиён.
Ее голос неестественно отскакивал от тканых стенок шатра и пробирался под кожу мерзким покалывающим холодком.
– Бон! – Рэннё чуть ли не сплюнул это слово. – Не смей колдовать… рядом с моим братом…
Ему явно было всё равно, на кого нападать – на Джэу, на Хиён… Любой подошел бы, лишь бы выплеснуть свое горе наружу ядовитыми словами. Джэу внезапно осознала, что Рэннё задыхается от боли, как и она сама.
– Выйди, монах гомпа Икхо, – тем временем приказала ему Хиён. – Собачиться, как две торговки на рынке, у постели мертвого – не дело, ты знаешь это.
Рэннё смерил ее тягучим, полным ненависти и боли взглядом, но затем быстрым шагом вышел из шатра, чуть не оторвав при откидывании полог.
– Не смей рядом с братом! – Хиён передразнила Рэннё, но тот уже не услышал. – А то, что лечила их колдовством и своими ритуалами, тебя не смутило, монах?
– Ни ритуалы, ни колдовство не помогли, – прошептала Джэу и громко всхлипнула.
– Ну, утрись же! – Хиён шагнула в ее сторону и недовольно цокнула языком. – Развела сырость. Разве я этому тебя учила?
