– Я забыла: первые несколько раз это бывает трудно. Думаю, воткнуть в кого-нибудь кортик гораздо легче. Во всяком случае, не приходится беспокоиться о том, что причиняешь кому-то боль.
Джейми промолчал, но сильно втянул воздух носом. Я слышала, как он расхаживает по каюте, убирает коробку со шприцами, вешает мою юбку.
Место инъекции ощущалось будто узел под кожей.
– Извини, я не то имела в виду.
– А могла бы, – спокойно произнес Джейми. – Убить кого-нибудь, спасая свою жизнь, куда как проще, чем причинять боль, спасая других. На самом деле ты гораздо смелее меня, и я не против того, что ты об этом сказала.
Я открыла глаза и взглянула на него.
– Черта с два ты не возражаешь!
– Представь себе, не возражаю!
Я рассмеялась, и это отдалось болью в руке.
– Я не возражаю, и ты не возражаешь, но я все равно имела в виду не то, – сказала я и снова закрыла глаза.
– Ммфм, – было мне ответом.
Сверху слышался топот ног и голос мистера Уоррена, выкрикивавшего команды. Ночью мы миновали Большой Абако и Элевтеру и сейчас с попутным ветром держали курс на юг, к Ямайке.
– Если бы у меня был хоть малейший выбор, я не стала бы подвергаться риску быть застреленной и зарубленной, арестованной и повешенной.
– Я тоже, – откликнулся Джейми.
– Но ты…
Я замолчала и посмотрела на него с любопытством.
– Ты и правда так думаешь, – медленно произнесла я. – Что у тебя на сей счет нет выбора. Да?
Джейми сидел чуть отвернувшись от меня, потирая пальцем свой длинный прямой нос. Широкие плечи слегка поднялись и опустились.
– Я мужчина, англичаночка, – очень тихо сказал он. – Если бы я думал, что выбор есть… то, возможно, не сделал бы этого. Тут речь даже и не о храбрости, раз все равно ничего нельзя изменить.
Он взглянул на меня с улыбкой.
– Это как роды у женщины. Ты должна родить, и неважно, боишься ты или нет, – рожать все равно придется. Смелость требуется лишь в тех случаях, когда ты можешь сказать «да», а можешь и «нет».
Некоторое время я лежала молча, глядя на него. Он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Длинные золотисто-каштановые ресницы выглядели на его лице как-то по-детски. Они странно контрастировали с темными кругами под глазами и углубившимися морщинками у висков. Он устал. С того момента, как появился пиратский корабль, Джейми постоянно находился на ногах.
– Я не рассказывала тебе о Грэме Мензисе? – спросила я наконец.
Голубые глаза мигом открылись.
– Это еще кто такой?
– Мой больной. В госпитале Бостона.
Грэм попал в больницу, когда ему было далеко за шестьдесят. В Бостоне он прожил почти сорок лет, но так и не утратил акцента, выдававшего в нем уроженца Шотландии. Старый рыбак, в ту пору он уже не выходил в море, а владел несколькими рыболовными судами и отправлял на промысел других.
Он во многом походил на шотландских солдат, каких я видела у Престонпанса и Фолкирка, стойких и веселых, готовых подшутить над чем угодно. В частности, и над тем, что было слишком мучительно, чтобы держать это в себе.
«Будьте осторожны, красавица, смотрите внимательно, что режете. Не отхватите мне случайно неправильную ногу».
«Не беспокойтесь, – заверила я его, похлопав по лежавшей на простыне обветренной руке. – Отрежу правильную».
«В самом деле? – Его глаза расширились в притворном ужасе. – А я-то сдуру думал, что удалять надо как раз неправильную».
Он рассмеялся, и маску общего наркоза мне пришлось надеть на его смеющееся лицо.
Ампутация прошла без осложнений. Грэма после восстановительного периода выписали домой, но я не слишком удивилась, когда через полгода снова увидела его в палате. Лабораторный анализ показал, что первоначальное злокачественное новообразование дало метастазы в лимфатические узлы в паху.
Я удалила пораженные узлы. Была применена лучевая терапия – кобальтовая пушка. Потом пришлось удалить селезенку, которая тоже оказалась пораженной. Даже понимая, что хирургия уже бессильна, я не собиралась опускать руки.
– Конечно, куда легче не отступаться, когда болеешь не ты сам, – пробормотала я, глядя на доски над головой.
– Стало быть, отступился он? – спросил Джейми.
– Ну, я бы не называла это так.
– Я тут кое о чем подумал, – произнес Грэм, и его голос эхом отдался в наушниках моего стетоскопа.
– Правда? Но давайте не говорить вслух, пока я не закончу прослушивание, ладно?
Он издал короткий смешок, но, пока я его прослушивала, передвигая диск стетоскопа от ребер к грудине, лежал спокойно.
– Хорошо, – сказала я, вынимая трубочки из своих ушей и давая им упасть на плечи. – Так о чем вы подумали?
– О самоубийстве.
Он посмотрел на меня с вызовом. Я невольно оглянулась, желая удостовериться в отсутствии медсестры, подтянула синий пластиковый стул для посетителей и села рядом с ним.
– Что, боль усиливается? Вы же знаете, мы можем помочь. – Я немного помедлила, прежде чем закончить: – Вам нужно только попросить.
Но он не просил никогда. Даже когда нужда в обезболивающем была очевидной, он не жаловался на свои страдания, а мне было неловко навязывать помощь: это казалось вмешательством в нечто личное. Вот и сейчас я лишь увидела, как он слабо улыбнулся.
