– Ладно, – пришлось признать мне. – В чем-то ты, конечно, прав. Но не думаю, чтобы все там было так уж дико и пусто. Там есть города, это я точно знаю.
Джейми выпустил мою руку и снова сел, продолжая держать в другой руке апельсин.
– Возможно, – медленно проговорил он. – Правда, о городах мне особо слышать не приходилось, все больше о том, что страна эта дикая и пустынная, хотя и прекрасная. Но я же не дурак, англичаночка. – Его голос зазвенел, и он энергично запустил пальцы в апельсин, разломив его пополам. – Я не принимаю на веру все подряд только потому, что это напечатано в книжках. Сам печатал эти чертовы книжки. Мне прекрасно известно, что среди авторов есть и шарлатаны, и глупцы – видел и тех и других. И уж конечно, я в состоянии отличить романтический вымысел от голого факта.
– Ладно, – сказала я. – Хотя, на мой взгляд, отличить в печатном произведении факт от вымысла не так-то просто. Но даже если насчет ирокезов все правда, не весь же континент кишмя кишит кровожадными дикарями. Уж это-то мне известно. Америка, знаешь ли, очень велика.
– Ммфм, – произнес Джейми, совершенно не убежденный моими словами.
Он переключил внимание на апельсин, принявшись делить его на дольки.
– Забавно, – пробормотала я. – Решив вернуться, я прочла все, что было возможно, об Англии, Шотландии и Франции этого времени и знаю столько, что могу выглядеть вполне естественно. Но в результате мы отправляемся в те края, о которых мне практически ничего не известно. Я и подумать не могла, что нас угораздит переплыть океан, с твоей-то морской болезнью!
Это заставило его пусть неохотно, но рассмеяться.
– Видишь ли, никогда не знаешь, на что ты способен, пока не припечет и не придется чем-то заняться. Поверь мне, англичаночка, как только я разыщу Айена, нога моя больше никогда не ступит ни на одно из этих богом проклятых плавающих корыт. Разве что ради возвращения в Шотландию. Если туда вообще можно будет вернуться, – добавил он, подумав, и в знак примирения предложил мне дольку апельсина.
– Кстати, о Шотландии. Твой печатный станок остался на хранении в Эдинбурге. Мы можем выписать его оттуда, если осядем в одном из больших американских городов.
Джейми встрепенулся и вскинул глаза.
– Ты правда считаешь, что там можно будет заработать на жизнь типографским делом? Там что, есть большие города? Это ведь только в городах с многочисленным населением возникает надобность в печатниках и книготорговцах.
– Уверена, это было бы возможно. В Бостоне, Филадельфии… В Нью-Йорке, думаю, пока еще нет. Может быть, в Уильямсбурге. Точно не скажу, но там наверняка есть несколько населенных пунктов, достаточно больших, чтобы у них возникла надобность в типографии. Особенно это касается портов.
Мне вспомнились набранные крупным текстом объявления, оповещающие о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов, о местах, где покупатели могут приобрести колониальные товары, а сошедшие на берег моряки отдохнуть и развлечься так, как того просит душа. В Гавре ими были обклеены стены каждой припортовой таверны.
– Ну, – Джейми задумчиво хмыкнул, – если бы нам удалось это устроить…
Он засунул дольку в рот и принялся неторопливо жевать.
– А как насчет тебя? – неожиданно спросил он.
– Что насчет меня?
Его глаза сосредоточились на моем лице.
– Подходит ли это тебе – отправиться в такое место? – Джейми снова опустил глаза, старательно отделяя следующую дольку. – Ведь у тебя есть и свое дело, а? – Он снова взглянул на меня и криво улыбнулся. – Я еще в Париже усвоил, что не могу удержать тебя от этого. Вопрос в том, сможешь ли ты быть целительницей в колониях.
– Думаю, что смогу. В конце концов, больные и раненые встречаются везде, куда ни отправишься, – медленно ответила я и посмотрела на него с любопытством. – Ты очень странный мужчина, Джейми Фрэзер.
Он рассмеялся и проглотил остаток апельсина.
– Странный, вот как? И что ты под этим подразумеваешь?
– Фрэнк любил меня, – медленно произнесла я. – Но во мне были… некоторые стороны, что ли… с которыми он не знал, что делать. Нечто такое, неотделимое от меня, чего он не мог понять, а может быть, это просто его пугало. Ты – совсем другое дело.
Он склонился над следующим апельсином, ловко очищая кортиком кожицу, однако от меня не укрылась легкая улыбка, тронувшая уголки губ.
– Нет, англичаночка, в тебе меня ничто не пугает. Точнее, пугает, но только одно: как бы ты не погубила себя своей неосторожностью.
Я фыркнула.
– Меня, между прочим, пугает в тебе то же самое, но, по моему разумению, с этим все равно ничего нельзя поделать.
– И ты считаешь, что раз с этим ничего не поделаешь, то не стоит и волноваться?
– Никто не говорит, что не стоит волноваться, – или ты думаешь, что я не волнуюсь? Но ведь ты и правда ничего не можешь поделать.
Он явно хотел выразить несогласие, но потом передумал, снова рассмеялся и сунул мне в рот дольку апельсина.
– Может, и так, англичаночка, а может, и нет. Но я живу на свете уже достаточно долго, чтобы понять, что на самом деле это не столь уж важно. До тех пор, пока я могу любить тебя.
