— Не… мальчик не может…
— Могу. — Малыш упорно настаивал сегодня на своем. — Мне кажется, что я могу.
Удивительно, сколько пришлось пережить ему в этот день. Казалось, он не мог быть более возбужденным, чем стоя в пылающей мастерской, но теперь пожар, моряк и чудесное спасение были совершенно забыты — его ждало что-то еще более важное.
— Но мальчик… я не разрешу… этого… ты понял…
Джейми не договорил и развел руками, давая понять, что бессилен в данной ситуации.
— Что я скажу Дженни? — Он не видел, как дверь снова отворилась.
Вошла низенькая молоденькая девушка, пухленькая и беленькая, как сдобная булочка. Сорочка голубого шелка, разумеется, не скрывала всех прелестей, а облачко золотых волос обрамляло круглое личико. Эуон замер как громом пораженный.
Он должен был или воскреснуть, или умереть на месте. Эуон выбрал первое. Сияя улыбкой и блестя глазами, паренек обернулся к дяде и сказал:
— Дядюшка, на твоем месте…
Голос дал петуха, сорвавшись на сопрано, и Эуон прокашлялся, возвращаясь к исполненному достоинства баритону.
— …Я ничего не сказал бы ей. — Он блеснул улыбкой и, пожелав мне покойной ночи, последовал за своим золотоволосым ангелом, явившимся с небес.
— Я даже не знаю, что делать с Фергюсом. Хочется убить, но хочется и поблагодарить. — Джейми сидел на постели на чердаке и возился с рубашкой.
Я положила платье на стул, чтобы оно высохло, и принялась помогать ему с разнообразными пряжками штанов, стоя на коленях.
— Он хотел как лучше.
— Да, эти распутники французы все понимают по-своему, — ворчал Джейми.
Он поднял руку, чтобы стащить с головы повязку. На этот раз Джейми не стал заплетать волосы в косу, а надел головную повязку. Так рыжие космы были убраны со лба и красиво спадали на плечи, обрамляя высокие скулы и прямой нос. Это делало его похожим на сурового ангела кисти какого-нибудь итальянского ренессансного художника.
— Адама и Еву из Эдема изгнал архангел Михаил? — Я стягивала с его ног чулки.
Джейми улыбнулся.
— Что же, я похож на стража добродетели? А Фергюс, стало быть, змей-искуситель? — Он поднял меня. — Англичаночка, не стой на коленях передо мной. Ты не служанка.
— Я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы помочь мужу раздеться. Тебе было нелегко сегодня, хотя, конечно, мальчику было хуже. — Я подняла Джейми с кровати.
Он был все еще вымазан в саже; руки были обожжены и покрыты волдырями.
— Мм…
Я хотела было помочь ему снять штаны, но он удержал мои руки у себя на поясе и прижался к моей макушке.
— Я не все сделал правильно по отношению к мальчику.
— Разве? Ты поддержал в нем бодрость духа. Он успокоился и перестал мучиться.
— Может быть. Молитвы, может, и не пособят, но и не навредят. Но я не рассказал ему всего.
— Что же ты умолчал?
Я поцеловала Джейми, чувствуя запах дыма и мужского пота.
— Мужчина после убийства идет к женщине. Когда болит душа, только она способна исцелить. Если есть жена, это делает она, если нет — подвернувшаяся птичка.
Я нашла шнур на его штанах и развязала его.
— Поэтому ты не остановил его, когда он пошел к Мэри?
Джейми не придерживал упавшие штаны.
— Остановить его было выше моих сил. Наверное, отпустить его с девушкой — это лучшее, что можно было сделать. Он еще очень юн, но может справиться. — Ухмыльнувшись, он съязвил: — Этой ночью парень будет думать не о моряке, это уж как пить дать. Страшно ему не будет.
— Не знаю. А тебе будет страшно?
Я стащила рубашку.
— Мне?
Рыжие брови Джейми полезли вверх. Черная от дыма рубашка болталась на его шее.
Я бросила многозначительный взгляд на кровать.
— Ты-то никого не убил, но… Тебя часом не нужно исцелить от чего-нибудь?
Джейми расплылся в улыбке и уже был похож на обычного милого шотландца, а не на сурового ангела. Он поднял плечи, чтобы рубашка сползла на пол.
— Что же, это всегда можно, — промурлыкал он. — Будь со мной поласковее, идет?
На следующее утро Джейми с племянником собрались к священнику — замаливать грехи. Я же не стала ждать их сложа руки: следовало, как и подобает лекарю, иметь при себе снадобья и травы. Помимо профессионального тщеславия, я, разумеется, руководствовалась и практической необходимостью, ведь происходившее наталкивало на мысль, что в скором времени кому-нибудь из нас может потребоваться врачебная помощь. С красивой плетеной корзинкой, купленной у торговца, я перешагнула порог аптеки.
Это была лавка, принадлежащая аптекарю Хью. Здесь все осталось так же, как было тогда; она пережила оккупацию Эдинбурга англичанами, восстание и падение Стюарта. Здесь по-прежнему пахло нюхательной солью, перечной мятой, миндальным маслом, анисом — всем тем, чем пахли тогдашние аптеки. Я была рада вновь почувствовать эти запахи.
И здесь по-прежнему работал Хью. Конечно, это был сын того Хью, которого я знала двадцать лет назад, — он был намного моложе. Тогда, заходя в аптеку, я не только покупала необходимые мне снадобья, травы и вещи, обладавшие свойствами лечить всевозможные болезни, но и узнавала, что происходит на войне.
