— Нет, не хорошо! Это сделала я! — Джанет была убита признанием, которого не смогла не сделать. — Я сделала… я сообщила Лаогере… И вот тут-то все и произошло — она приехала.
— А-а…
«Ясно. Теперь убивается, бедная». Я выпила алкоголь и отправила стакан на место.
— Я не хотела. Не думала, что все кончится так… Оказалось, что ты… вы с Джейми…
— Все хорошо. Уверена, что когда-нибудь мы бы узнали друг о друге, — рассудила я. И все же любопытство взяло верх: — А зачем ты сообщила ей это?
Лестница заскрипела под чьими-то шагами, и Джанет доверительно склонилась к моему уху:
— Мама сказала так сделать. — Джанет быстро покинула комнату, завидев вошедшую мать.
Мне не хотелось ни о чем говорить с Дженни. Она принесла платье, принадлежавшее кому-то из старших дочерей, и пособила с застежками — и на том спасибо. Я уже была вполне готова, когда сказала ей:
— Я уезжаю. Немедленно.
Дженни не удерживала меня. Убедившись, что я способна мыслить и двигаться, она была готова отпустить меня на все четыре стороны. Кивая, Дженни прикрыла глаза — голубые и слегка раскосые, точь-в-точь как у Джейми.
— Хорошо. Так будет лучше для всех нас, — решила она судьбу моего пребывания в своем доме.
Я уезжала из Лаллиброха уже поздним утром. Стало быть, я больше не увижу этого дома и его жителей. С собой я везла еду и эль — их должно было быть достаточно, чтобы я прибыла к камням сытой, — а также кинжал, чтобы защититься от возможного нападения разбойников. Фотокарточки Брианны я оставила Джейми, хотя поначалу хотела прихватить и их.
Утро было сырым; дождь уже накрапывал из низких туч. Погода готовила Шотландию к более серьезным холодам — зимним. Лаллиброх пустовал, и только Дженни помогала мне взобраться на лошадь.
Чтобы не встречаться с ней взглядом, я закуталась в плащ и натянула капюшон. Тогда, когда я покидала Лаллиброх двадцать лет назад, она плакала и обнимала меня, а сейчас она лишь смотрела, как я верчусь на лошади.
— С богом! — тихо пожелала она.
Я не оглядывалась и уехала молча.
Мерин сам решал, какой путь выбрать для преодоления перевалов, — я поручила коню определять маршрут моего последнего шотландского путешествия и следила лишь за тем, чтобы он направлялся к камням.
Уже к вечеру, с наступлением темноты, мы сделали остановку. Стреноженный конь искал себе пропитание, а наездница спала глубоким сном. Плащ служил мне одеялом, а сон — прибежищем. Мучительно больно было всю дорогу вспоминать и думать, думать и вспоминать, поэтому я с радостью уснула, надеясь проспать как можно дольше, чтобы спрятаться от действительности хотя бы на время.
Утром я снова продолжила путь, остановившись уже в полдень. На этот раз путешествие было прервано из-за того, что мне захотелось есть. Это и неудивительно: ехать верхом день и ни разу не остановиться на обед, да еще и с утра отправиться на голодный желудок! Уважив справедливые требования организма, я сделала привал у ручья.
В сумку, привязанную к седлу, Дженни положила мне нехитрый завтрак: лепешки из овсяной муки, домашние хлебцы, половинки которых были скреплены овечьим сыром и домашней снедью, и, конечно, эль. Такие сэндвичи едят горные пастухи и шотландские воины, это визитка Лаллиброха, в то время как арахисовое масло характеризует Бостон.
Что ж, очевидно, я неспроста прощаюсь с Шотландией именно таким образом.
Сэндвич съеден, эль выпит, и я снова в седле. Мы поднимались в гору, держа курс на северо-восток, но чем выше я взбиралась, тем тяжелее мне становилось: еда и сон вернули к жизни не только меня, но и мои чувства, так что я постепенно погружалась в отчаяние.
Мерин радостно преодолевал милю за милей, а мне дорога была в тягость. Дошло до того, что после полудня я не смогла ехать дальше. Увидев рощу, я послала коня туда — так нас нельзя было увидеть проезжающим — и забралась подальше, теряясь среди деревьев. Там, в глубине рощи, лежала осина, упавшая уже давно, поскольку дерево покрывал слой мха. На нее-то я и присела.
Тело ломило не только от неудобной позы (я положила голову и руки на колени), не только от нескольких дней, проведенных в седле, не только от усталости, но прежде всего от постигшей меня беды. Я всегда была разумной, и чувство меры никогда не изменяло мне — это знали все. Благодаря врачебной практике я смогла стать еще более сдержанной: принимая участие в судьбах пациентов, я в то же время не была участливой. Это было нужно для того, чтобы врач сохранял ясность ума в критических ситуациях, чтобы заботился о человеке как специалист, а не как любящий родственник, слепо и отчаянно. Я отдавалась работе, но не отдавала ей всю себя без остатка.
