Она уже взялась за дверцу сарая, когда я запыхтела сзади. Дженни услышала, что кто-то догнал ее, поняла, зачем я пришла, выпрямилась и взглянула на меня. Она была готова говорить со мной.
— Нужно предупредить младшего Эуона, чтобы расседлал лошадь. И достать лук из погреба. Идем?
— Да.
Ветер пронзал насквозь, и я укуталась поплотнее. Мы вошли в теплую конюшню. Здесь царил полумрак и доносился запах, какой обычно исходит от лошадей, смешивавшийся с запахом сена и навоза. С непривычки я ничего не видела и стояла, подпирая дверь, ожидая, что через какое-то время смогу видеть в темноте, но Дженни время не требовалась. Видимо, она не раз входила сюда и выработала сноровку.
Ее шаги остановились у соломенной кучи, где восседал Эуон-младший. Он спал, а когда почуял неладное, вскочил, моргая.
Его мать оценивающе посмотрела на него, а потом на стойло, в котором стоял Донас, жующий сено. На нем не было ни узды, ни седла.
— Я наказывала тебе оседлать Донаса. Ну, что скажешь в свое оправдание? — сурово спросила она.
Пряча глаза, Эуон поднялся с кучи.
— Наказывала, мама. Да только мне пришло в голову, что седлать его — даром тратить время. Расседлывать ведь придется.
Дженни изумилась.
— Расседлывать? Это почему еще?
Эуон хитро сверкнул глазенками.
— Мама, дядюшка никуда не поедет, это известно. Ну куда и от кого ему бежать? Неужто от дяди Хобарта?
Дженни молча изучала его, вздыхая. Тихо улыбнувшись, она потрепала сына по голове, а потом убрала волосы, лезшие ему в глаза.
— Известно, мой мальчик. Ты прав.
Она обвела рукой его щеку.
— Хорошо, малыш. Иди к своему дяде, позавтракай еще раз. А мы с тетей Клэр будем в погребе. Как только услышишь, что приехал Маккензи, или увидишь его, дай мне знать.
— Ладно, мама, — Эуон поспешил в усадьбу, ожидая еще раз подкрепиться и обогреться у очага.
Издали это выглядело так, будто к дому спешит длинноногий журавль, неуклюже ступая на холодную землю. Дженни смотрела вслед своему рассудительному отпрыску и улыбалась.
— Хороший мальчишка… — Вспомнив о моем присутствии, она пришла в себя и строго сказала: — Раз уж пришла, тогда пойдем.
Молча добрались мы до погреба — махонького помещения, доверху заполненного всякими вкусностями. Здесь, как и в кухне, пахло всеми запахами сразу: резкий дух лука и чеснока, заплетенных в косицы, пряность сушеных яблок, влага картофеля, лежавшего на одеяле на полках.
— Помнишь эту картошку? — Дженни погладила шероховатый бок клубня. — Это ведь ты посоветовала выращивать ее. Знаешь, несколько суровых зим после Каллодена мы продержались именно потому, что посадили картофель.
Как не помнить… Тогда тоже была осень. В ночном мраке мы плакали, прощаясь. Дженни ждал новорожденный малютка, меня — Джейми. Я не знала, где искать его, объявленного преступником и подлежащего казни. Тогда я спасла его, а своим незатейливым советом спасла весь Лаллиброх. И вот теперь я узнаю, что все это висело на волоске, что все это могла отобрать Лаогера.
— Зачем? — спросила я, пяля глаза на ее склоненную голову.
Дженни занималась луком, обрывая головки с косицы, висящей под потолком, выбрасывая сухие стебли и складывая овощи в корзину.
— Дженни, зачем ты так поступила? — В отличие от нее, я не хотела работать быстро, как машина, выполняя определенную последовательность действий, потому катала свою луковицу в ладонях. Шелуха тихо шелестела. — Зачем так?
Несколько минут молчания дали Дженни возможность овладеть собой, и ее голос звучал совсем спокойно. Для других, но не для меня: я знала ее слишком хорошо, чтобы поверить в то, что она спокойна.
— Ты спрашиваешь, зачем был нужен брак с Лаогерой? — Она блеснула на меня из-под черных ресниц и продолжила перебирать лук. — Да, его устроила я, это правда. Иначе бы Джейми никогда не пошевелился.
— Выходит, ты принудила его взять ее в жены.
Дверь была прикрыта неплотно, или это ветер был так силен, во всяком случае, на ступеньки подвала сыпалась земля.
— Одиночество, — произнесла она одно-единственное слово, правда, потом пояснила подробнее: — Джейми был таким одиноким, он умирал от одиночества. Оно тяготило его. И меня. Он так долго убивался по тебе…
— Я была уверена, что его нет в живых, — тихо промолвила я, понимая, что Дженни обвиняет меня.
— Он страдал так сильно, что, почитай, был мертв. — Она вскинула голову, тряхнув волосами. — Конечно, ты могла и не знать, что он выжил: сколько таких было после Каллодена… Он говорил, что ты ушла навсегда, что он навсегда осиротел. Англичане ранили его тело, а ты ранила его душу… Он приехал из Англии таким…
Дженни взяла новую луковицу.
— Тело было невредимым, но лучше бы они изранили его, чем так. — Она вперила в меня голубые глаза — глаза Джейми. — Такие, как он, не могут спать в холодной постели.
— Знаю, — бросила я. — Все-таки мы выжили — и он, и я. Я вернулась. Зачем же ты известила об этом Лаогеру?
Она долго молчала, заставляя меня изучать ее и овощи, лежавшие в погребе.
— Я любила тебя, — прозвучал ускользающий шепот. — Ты так нравилась мне, была как сестра. Когда ты была его женой, я любила тебя.
