Кто-то из них умер, пока я обтирала их или щупала пульс, кто-то не успел получить от меня даже этого — я физически не могла успеть ко всем — и был вынужден уйти в мир иной в одиночестве. Мне нужно бы понять, что я не смогу спасти всех, если даже не успеваю обойти их утром, понять, что я сделала все возможное, что сделал бы любой врач восемнадцатого века, но понимать, что пенициллин мог бы спасти и Элиаса, и десятки других, и ничего не делать — это было выше моих сил.
Шприцы и чудодейственные ампулы я оставила в сменной юбке на «Артемиде». Я давала себе отчет в том, что навряд ли имела бы возможность совершать инъекции в том количестве, в каком это требовалось, но если бы и так, вряд ли смогла бы воспользоваться ею. Один, много два, три, пять спасенных — и десятки умирающих, десятки уже умерших! Обстоятельства были выше меня, бесспорно, но облегчения это не приносило: я ненавидела себя, ненавидела сами обстоятельства, мою душу разъедала язва — «Я могла бы спасти их! Могла…» — у меня болели зубы от постоянно стиснутых челюстей, наконец, против тифа, косящего моряков, у меня было только кипяченое молоко и печенье. И две беспомощные руки. Уже не шесть, как раньше, до смерти Элиаса.
Весь день я металась от койки к койке, видя, как на лицах матросов появляются гримасы боли или как лицевые мышцы разглаживаются, расслабляясь после смерти. И все взгляды тех, кто еще мог что-то видеть, были направлены на меня. На меня, черт возьми!
Бортовое ограждение затряслось от моих ударов. Моих криков никто не мог слышать, и я дала себе волю, ударяя что есть сил по бортику, так, будто это могло что-то решить. По крайней мере это приносило облегчение, а если и нет, то все равно я не чувствовала боли.
— Хватит! — вскричал кто-то, хватая мою руку.
— В чем дело? Пустите меня!
Вырваться я не смогла, хотя и хотела: державший был слишком силен.
— Перестаньте, вы разобьете себе руки, — увещевал меня незнакомец, оттаскивая от бортика.
— А хоть бы и так, какая вам, к черту, разница?
Я попыталась было высвободиться, но мои силы быстро иссякли. Все равно: что так, что так я не могу ничего сделать. Для моряков. К чему же тогда думать о себе?
Когда незнакомец отпустил меня, поняв, что я не буду больше протестовать, я смогла рассмотреть его. Кто это был, я не могла сказать, но явно не моряк — об этом свидетельствовала дорогая изысканная, пусть и измятая, одежда: жилет, например, равно как и камзол, сидели как влитые, а брюссельские кружева стоили недешево, даже я это знала.
— Вы кто такой? Я вас раньше не видела, — задала я вопрос, одновременно пытаясь причесаться пятерней, вытереть слезы и высморкаться.
Перед таким джентльменом негоже было представать в том виде, в каком предстала я, но я по крайней мере надеялась, что ночью меня плохо видно.
Он, заулыбавшись, дал мне чистый носовой платок, правда, слегка помятый.
— Меня зовут Грей. — Он изысканно поклонился. — Вы… дайте догадаюсь: вы — миссис Малкольм? Та самая, которой так восхищается капитан Леонард?
Меня передернуло, и он умолк.
— Мадам, я обидел вас? Простите, если сказал что-то не так. Я не хотел причинить вам боль.
Грей был испуган, и я решила объясниться.
— Нечем восхищаться. Я ежедневно вижу смерть десятков людей, — платок у носа и недавний плач изменили мой голос. — И ничего не могу для них сделать. Я торчу здесь безвылазно и бесполезно. Спасибо.
Я хотела вернуть ему платок, но не решилась: все-таки он был уже использован. Но и спрятать в свой карман тоже было бы некультурно. Грей махнул рукой, позволяя мне забрать этот кусочек полотна.
— Что я еще могу сделать для вас? — предложил он. — Может, принести вам воды? Или лучше бренди?
Из-за пазухи Грей достал небольшую фляжку, сделанную из серебра и имевшую гравировку — герб.
Я глотнула слишком много, поэтому закашлялась. Бренди был крепок, но то была приятная крепость, заставившая меня почувствовать, как разливается тепло по телу. Я глотнула еще.
— Благодарю вас.
Одного слова, по-видимому, было мало, так что я продолжила:
— Бренди — алкогольный напиток, но я уже забыла об этом. Мы обмываем им больных в лазарете.
Все произошедшее за день навалилось на меня снова, и под тяжестью воспоминаний я осела на ящик с порохом.
— Люди все так же болеют?
В наступившей темноте Грея было видно не очень хорошо, но светлые волосы я смогла рассмотреть.
— Болеют, но я бы не сказала, что так же, — закрывая глаза, оповестила я. — Сегодня, например, заболел всего один. Уже хорошо. Ведь вчера заболело четверо, позавчера — шестеро.
— Вы делаете успехи. Болезнь должна отступить.
— Вряд ли это можно назвать успехами. Судите сами: я могу только остановить начавшуюся эпидемию, но не предотвратить ее. К тому же заболевшие имеют небольшие шансы на выздоровление. Я не гарантирую, что они вылечатся.
— Да?
Он внезапно взял мою ладонь, и я не успела отстраниться. Грей потрогал костяшки моих пальцев, красных и сухих от того, что я постоянно работала со спиртом, провел по волдырю, вскочившему на руке от прикосновения кипящего молока.
