— Не я один такой, всем мужчинам хочется утащить врага за собой в ад. Я отдался этому желанию сполна. Их было четверо, орудийный расчет. У них был нож и пистолет, все. У меня был только клинок. Но я убил их. Они не ожидали меня. Но я пришел. И убил их. Передо мной все вертелось, в груди полыхал пожар, было очень шумно и жарко. Они были беззащитны передо мной. Потом я сообразил, что нахожусь в тылу врага.
И Джейми отправился назад к друзьям, чтобы разделить их участь.
— Мурта подпирал собой кочку посреди поля. На его теле было более десятка ран. На голове самая страшная. Мне подумалось, что старик мертв.
Но когда Джейми взял сухопарое тело крестного, тот открыл глаза.
— Он узнал меня и заулыбался…
Было известно, что Мурта сказал перед смертью — он был в сознании. Это были слова, содержащие обращение к любимым детям. «Bhalaich, отчего ты дрожишь? Это пустячные раны, не обращай внимания. Мне вовсе не больно. Я жив».
— Я думал тогда, что он успокаивает меня. Но он и правда не чувствовал боли. Смерть уже смотрела на него и покрывала своими крылами.
Джейми долго молчал, вспоминая. Его рука бездвижно находилась в моей; изредка он проводил большим пальцем мне по костяшкам пальцев, но мыслями был там, под Каллоденом. Потом он тихонько потрогал мою правую руку.
— Я никогда себе не прощу. Столько людей ввязалось в это из-за меня! Многие из них погибли только потому, что знали, кто я такой, и их убили. Мне кажется, что я всюду сею зло и хаос, к чему ни притронусь. Ты терпишь сейчас такую страшную боль потому только, что любишь меня и потащилась за море вместе со мной. Я убиваю тебя. Но мне нужно слышать твой голос, иначе я буду думать, что ты тоже уже мертва. Пожалуйста, скажи что-нибудь.
Вместо этого я поцеловала его голую грудь: было жарко, и он спал голышом.
— Я жива. Это мой выбор — пойти с тобой. И Мурту убил не ты. И мальчишку мы найдем обязательно. Дай мне влезть в постель.
Я уже дремала, когда услышала голос с пола.
— Мне не нравилось возвращаться домой, когда я жил с Лаогерой. Но она никогда не убегала. Я всегда находил ее там, где оставил. Без меня она ничего не предпринимала.
Джейми сопел во тьме, и я послала вниз уничижительный комментарий:
— Хочешь сказать, что привязывал ее к пушке? Жену в карман не спрячешь. Или ты хочешь попробовать? Где оставил, там и взял, так, что ли?
Он издал звук, одновременно похожий на смех и на кашель, а потом уснул богатырским сном.
Я плохо спала и проснулась, чувствуя, как раскалывается голова, с благодарностью приняв предложение Марсали протереть мне лоб. Девушка подарила мне настоящее блаженство, касаясь тряпицей, прохладной от уксуса, моего горячего лба и пульсирующих висков.
Как и все горячечные больные, я радостно уснула после этой нехитрой процедуры и, конечно, не слышала, как Марсали ушла, но сон не был так приятен, как ласковое прикосновение молодой шотландки: снились темные, запущенные штольни, обгорелые кости, стреляющие англичане и прочая муть — следствие истории, рассказанной Джейми. Испугавшись, я проснулась и даже села на койке, чего в моем состоянии делать было категорически нельзя, и я сразу почувствовала месть организма в виде вспышки боли.
— Что это? Что случилось? — крикнула я, желая услышать ответ и таким образом понять, снится мне это все или происходит на самом деле. Защищая меня от света, кто-то добрый затенил окно, и теперь я не могла видеть, что происходит в каюте, даже когда на улице стоял божий день.
Из сумрака отделилась фигура высокого человека, держащегося за голову. «Джейми дразнится», — подумалось мне, но порция китайско-французско-гэльских ругательств, донесшаяся из того угла, где он находился, убедила меня в том, что ему требуется помощь и, возможно, врачебная.
— А-а-а, проклятье! — зазвучал английский говор. — Свиной хвост! Пропади оно все пропадом!
Джейми, а это был, конечно, он, бросился к окну и рванул занавеску. В каюту полился бодрящий воздух и яркий свет.
— Джейми, чтоб тебя приподняло и шлепнуло! Какого беса, скажи на милость? Вообще, за каким чертом ты здесь все крушишь?
Свет был, может быть, приятен кому-то, но точно не мне сейчас: он колол мои веки тысячью иголок, а за голову я, в отличие от Джейми, стукнувшегося башкой о шкаф, но не повредившего прочие органы, не могла взяться без того, чтобы с содроганием не вспомнить о вчерашней операции.
— Ищу твой сундучок. Где лекарства. Где он? — Он ощупал голову. — Все, скоро мозг потечет. Смотри!
Негустая кровь на его пальцах должна была символизировать вытекающий мозг.
Я обмотала его руку платочком с уксусом, предусмотрительно оставленным Марсали, и улеглась на подушки.
— Стоило здесь разводить. Что, нельзя было у меня спросить, где ларчик? Или думаешь, что я коварно припрятала его, чтобы ты изошел кровью? Зачем метаться в темноте, а?
— Чтобы тебя не разбудить, — искренне ответил он.
От улыбки, вызванной умилением, рука пронзила меня миллионом пчелиных укусов.
— Пускай, все равно кошмары снились. А зачем тебе сундучок? Кому-то требуется моя помощь?
