Китаец ловко орудовал иглой, словно только то и делал, что штопал да зашивал открытые раны. Под нос он напевал песенку, содержание которой, весьма фривольное, Джейми недавно перевел мне. Влюбленный парень перечисляет достоинства любимой, подробно описывая части ее тела. Я не знала китайского и не могла узнать, когда речь пойдет о ногах, но по реакции мистера Уиллоби можно было догадаться об этом, а мне совершенно не хотелось на это смотреть.
— Чем это тебя так угораздило? Я бы не смог вот так сидеть и смотреть. Ты смелая, — изрекал Джейми, тоже скрывая страх за словами. — Малайский нож, что ли? Или абордажная сабля?
— Сабля, точно она. Я помню, — поделилась я. — Вообще он бежал за…
— Из-за чего весь сыр-бор? На что мы им сдались? — Джейми уже не интересовался личной жизнью нападавшего. — Ну не дерьмо же они хотели отобрать.
— Да уж не его. А может, они не знали, что на борту столько гуано?
Это предположение было уже совсем детским: не услышать запах гуано было делом не из легких, если вообще осуществимым.
— Корабль хотели заполучить, я думаю. Мы маленькие, и нас легче взять на абордаж. Команда небольшая, судно не военное. Легкая добыча.
Песня прекратилась: мистер Уиллоби закончил шить, оборвав повествование о китайской возлюбленной на описании пупка, как мне показалось.
— Как назывался тот корабль? У меня, ты понимаешь, немного времени было на расспросы. Пиратов кроме «Брухи» хватает, но ведь она была здесь недавно, три дня назад…
— Как же я не догадался, олух! — хлопнул себя по лбу Джейми. — Ну да, она! Размер совпадает, широкий испанский бимс…
— И тот, кому Пинг Ан дал по башке, говорил на смеси…
Голоса из коридора не дали мне договорить.
Вошедший Фергюс пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он чувствовал неловкость за прерывание нашего разговора, с другой — стремился что-то сообщить нам. В руках у него были какие-то побрякушки.
— Милорд, на палубе мертвый пират. Его нашел Мейтленд.
Джейми вытаращился на меня.
— Мертвый? Совсем?
— Ну не наполовину же, — удивился Фергюс.
За его спиной торчала довольная голова Мейтленда, пришедшего за славой. Точнее, часть моей славы должна была перепасть ему.
— Голова разбита, оттого и умер, — блеснул медицинскими познаниям француз.
Джейми, Фергюс и Мейтленд разом вопрошающе посмотрели на меня. Не могу сказать, что я была горда, оттого что убила врага: тогда я была так напугана, что готова была поскорее умереть, нежели провисеть на реях хоть миг. Но я не могу сказать и того, что чувствовала жалость к убитому, — он заслужил свое.
Джейми затеребил макушку.
— Англ…
— Я хотела все рассказать, но ты не слушал, — холодно заявила я.
Бренди и иглоукалывание сделали свое, и я была настроена миролюбиво, хоть и слегка чувствовала возбуждение. Не зная, сколько пиратов убито в схватке командой «Артемиды», я все же почувствовала причастность к такому важному событию, как изгнание захватчиков с корабля.
— При нем нашли вот это, — Фергюс бросил что-то на стол.
Это было ожерелье с шеи того пирата: серебряные пуговицы, срезанные или сорванные с мундира военного, отшлифованные части раковины морского ушка, обломки перламутра, но больше всего было монет с проделанными в них дырочками для нанизывания на шнурок.
— Кое-что заслуживает вашего внимания, — авторитетно проговорил Фергюс.
Он повертел в руках серебряную монетку. Она, в отличие от других, не была тусклой или затертой, и на ее аверсе четко выделялись две головы Александра.
Великолепно сохранившаяся тетрадрахма IV века до Рождества Христова.
Слабость и нешуточное нервное напряжение после всего пережитого взяли свое, и я немедленно уснула сразу после окончания операции, благо бренди подействовало усыпляюще. К сожалению, этот эффект не продлился долго, и уже к наступлению ночи боль вернулась. Рука болела в ответ на биение сердца, распухшая, словно искусанная тысячью пчел.
Растущая луна посматривала своим полуприкрытым глазом на корабль, медленно продвигающийся по морю. Когда мы легли на нужный курс, она исчезла, оставив почему-то недоброе впечатление по себе. Было похоже, что начинается лихорадка: тело горело.
Хотелось пить в тропической духоте, и я честно встала с койки, не решаясь никого тревожить по таким пустякам. Требовалось всего-то достать кувшин с водой со шкафчика на противоположной стороне, но головокружение и общая слабость, а самое главное боль, заставляли меня усомниться в своих возможностях. Еще миг, и я бы полетела кубарем на пол, но голос из темноты, превратившийся в голос Джейми, вовремя подсказал мне остановиться.
— Болит?
— Ну есть такое, — сдавленно ответила я.
Неся раненую руку здоровой, я попыталась сделать шаг.
— Хорошо.
— Что хорошо, что болит? Ну надо же! — не скрыла возмущения я.
Джейми нервно засмеялся и уселся, показав рыжую шевелюру на фоне темного окна.
— Видишь ли, если рана болит, она заживает. Скажи, когда он поранил тебя, ты что-нибудь чувствовала?
— Ничего, совсем ничего.
Лучше бы я тогда почувствовала. Воздух холодил руку, но это было приятно после духоты ночи, промочившей мне потом сорочку.
