Трудно было увидеть человека в темной каморке, служившей арестантским трюмом, а пленник был еще и темнокожим. «Прямо трубочист», — подумала я, видя, как темнота обретает черты лица.
Он был африканцем, который прибыл откуда угодно, но не был рожден на островах: слишком независим он был и к тому же черная с красноватым отливом кожа выдавала его. Его усадили на бочку, связав руки за спиной, а ноги спутав веревкой, но он держался гордо, по крайней мере пытался это делать, насколько позволяли обстоятельства. Так, видя, что к нему идут — а это шли мы с Джейми, — он поднял голову и выпрямил спину, будто не сидел все время понурый и задумчивый.
То ли моряки с «Артемиды» отняли у него одежду, то ли ее не было у него и на «Брухе», но на мужчине были только порванные штаны. Он был подобен натянутой тетиве, разве что не звенел, хотя я не сомневалась, что внутри все его естество звенит и клокочет от негодования. Напряженные мышцы красиво вырисовывались под кожей, взгляд был полон угрюмой ненависти, и все указывало на то, что он не дорого продаст свою жизнь, если придется, но не будет повиноваться ни первому встречному, каким был Джейми, ни кому бы то ни было.
Шотландец отметил и изменение положения пленника при его появлении, и взгляд, но махнул мне рукой, желая идти сам.
— Amiki, — убеждал он, поставив фонарь на бочку, не собираясь принижать достоинства негра ослеплением светом. — Amiki. Bene-bene[38], — показал он открытые безоружные ладони.
Джейми пытался говорить на «таки-таки» — диалекте, которым моряки и купцы изъяснялись в портах и который понимали от Барбадоса до Тринидада.
Пленник смотрел ничего не выражавшим взглядом, а затем показал связанные ноги, вытянув их.
— Bene-bene, amiki?
Непередаваемая ирония звучала в его голосе, принижая господина и возвышая раба.
Удивленный Джейми фыркнул и пробормотал:
— Ну лучше так, чем вовсе молчать.
— Какой язык он понимает? Английский? Французский? — спросила я, выходя из тени.
Мужчина бросил на меня равнодушный взгляд и отвернулся. Какая ему, в сущности, разница до жены господина!
— Не знаю, не признается. Пикар и Фергюс пытались что-то выведать, но им ничего не удалось узнать: только таращится и молчит. Ни звука не произнес, вот какое терпение! Вообще говоря, это первая фраза, которую я от него услышал, если честно. Думаю, что на «Артемиде» тоже первая. — ¿Habla Español?[39] — прервал свою тираду Джейми.
Если он спросил это в расчете на то, что эффект неожиданности сработает, то он просчитался — мужчина вперил взгляд в дверной проем.
— Sprechen Sie Deutsch? — попробовала я.
Ответом было упорное молчание. Других слов на немецком, кстати говоря, я не знала и исключительно для очистки совести проговорила:
— Nicht Hollander?
Джейми презрительно сощурился.
— Скажи мне, англичаночка, каким местом он похож на голландца? Я чего-то не понимаю?
— Элевтера — голландский остров. А «Бруха» была там. Возможно, он знает этот язык. Или датский — Сент-Круа, кажется, принадлежит датской короне.
Рассуждая таким образом, я внезапно сообразила: благодаря этому мужчине, если его удастся разговорить, мы сможем узнать что-нибудь про Эуона. Мальчик ведь был на «Брухе», а раб бежал оттуда! Господи, как же туго думают раненые…
— Джейми, скажи, а «таки-таки» позволит тебе узнать что-нибудь про мальчика или ты не владеешь этим языком в достаточной степени?
Он внимательно смотрел на раба, освещенного фонарем, но услышал мой вопрос.
— Я не смогу, — отрезал он. — На «таки-таки» я знаю всего несколько слов: «плохо», «сколько?», «дай», «оставь, сволочь». Этого мало, как ты понимаешь.
Раб сидел молча и не реагировал на слова, которыми мы перебрасывались. Не показал он и того, что понимает слова, произносимые Джейми на «таки-таки».
— Слушай, хватит. Какого лешего я здесь торчу?
Джейми встал, доставая кортик — раб не реагировал, — и, обойдя бочку, разрезал веревки, стягивавшие тело мужчины. Затем он снова присел перед бочкой и громко проговорил на «таки-таки»:
— Друг. Хорошо?
Это удовлетворило чернокожего: он кивнул, все так же храня молчание.
— Там гальюн, — он махнул рукой, указывая направление. — Иди туда. Моя жена, — он указал на меня, — вылечит тебя.
Мужчина слегка удивился, но послушно встал, наклонил голову, то ли в знак благодарности, то ли в залог покорности, и встал, держась за тесемку штанов опухшими руками.
Я повела бровью, на что Джейми не замедлил объясниться:
— Очень больно, когда тебя эдак связывают. Самое веселое, что не можешь помочиться сам. Хоть в штаны дуй.
— Понимаю. — Мой лепет свидетельствовал, что я догадываюсь, откуда Джейми знает такие подробности невольничьего быта, но предпочитаю не заострять на этом внимание.
— И плечи тоже очень болят, так и ломят. Будь осторожна, англичаночка.
Последнее касалось моей безопасности, и я не могла не согласиться с ним: раб мог бы причинить мне вред, находясь и в таком плачевном состоянии, если бы захотел. Не хотелось убеждаться на собственном опыте, способен ли он на это.
