— Я тоже думал, что многого не умею. Но появлялась необходимость, и я брался за те вещи, о которых раньше и помыслить не мог. Правда, как только мы найдем мальчишку, никогда не буду ходить через море и вообще ногой не ступлю на эти болтанки. Если можно будет вернуться домой, придется ступить, но ради чего другого — ни в жисть. Но коль дома меня не хотят видеть…
Он протянул мне дольку.
— Слушай, твой станок из типографии, где он? В Эдинбурге? Когда повезет и мы будем жить в каком-нибудь большом городе Америки, думаю, его можно будет выписать.
Джейми зашевелился.
— А там можно будет заняться печатанием? В большом городе? Они там есть? Настолько большие, чтобы была потребность в книгопечатании?
— Думаю, что да. Тот же Бостон, Филадельфия. Нью-Йорк вряд ли, но Уильямсбург наверняка. В портовых городах точно нужны печатники, а ведь Америка торгует со Старым Светом.
В гаврских тавернах на стенах висело множество объявлений, оповещавших посетителей о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов, а также кое-что поинтереснее — список мест, где можно купить колониальные товары и поразвлечься.
— Было бы неплохо. Я не против. А ты?
— Я только за.
— Нет, — нетерпеливо прервал он меня, — я не о том, это я уже понял. Ты хочешь поехать в колонии, чтобы быть там целительницей? Это ведь твое дело, так? Тогда, в Париже, я понял, что ты будешь заниматься этим, где бы ни была. Но как ты представляешь лечение в колониях?
— Очень просто представляю — такое же, как и в любом другом месте. Больные есть везде, а раненые тем более. — Я помолчала, оценивающе посмотрела на него и промолвила: — Джейми Фрэзер, ты странный мужчина.
Он разобрался с апельсином и засмеялся:
— То есть как странный? Что ты хочешь этим сказать?
— Я сравниваю тебя с Фрэнком. Он был не таким. Он, хоть и любил меня, очень многого во мне не понимал. Были какие-то вещи, недоступные его пониманию. Он боялся, наверное. Но ты не такой.
Джейми потянулся за вторым солнечным шариком и принялся очищать его кортиком, пряча улыбку.
— Я такой, какой есть, но я не боюсь тебя. А за тебя боюсь, и еще как. Своей неосторожностью ты навлекаешь на себя беды.
Я прыснула:
— Любимый, ты такой же, но я ведь не жалуюсь. Я знаю, что не смогу тебя переделать, да и не хочу, потому люблю тебя таким, какой ты есть.
— Ага, то есть ты хочешь сказать, что теперь можно не волноваться, раз меня нельзя переделать?
— А я и не говорила, что не волнуюсь. Но тебя ничем не перешибить, сам знаешь. Я бессильна, и признаюсь в этом.
Джейми хотел было что-то ответить, но вместо этого угостил меня апельсином.
— Есть такое, англичаночка. Но я, слава богу, достаточно зрелый, чтобы понять: пока я могу любить тебя, это все не важно.
Теперь я хотела возразить, но поскольку мой рот был занят сочной долькой, я просто уставилась на Джейми, требуя ответа.
— А еще люблю тебя. И буду любить.
Ласково целуя меня, он коснулся моей щеки и пообещал:
— Принесу поесть, когда проснешься.
Честно уснув, я проспала недолго, а проснувшись, поняла, что лихорадка продолжается. Было и хорошее: появился аппетит. Джейми принес «что-то особенное», чем Мерфи захотел удивить больную, — похлебка зеленого цвета, пахнущая шерри, но которую он намеревался влить в меня посредством ложки. Я протестовала, он настаивал.
— Слушай, у меня же не две руки зашиты.
— Да, вторая свободная. Но я-то видел, как ты хорошо с ней управляешься. Уж лучше я тебя покормлю. Иначе старина Мерфи выйдет из себя, когда узнает, что его бесценное варево пролила неблагодарная англичаночка, а я отвечай. Валяй, открывай рот.
Пришлось подчиниться, тем более что с каждой ложкой я убеждалась в кулинарных способностях Мерфи все больше. Суп был превосходен, более того, мне казалось, что вкушая его, я не чувствую боли в руке.
— Еще хочешь? Давай я налью, тебе нужно восстановить силы.
Я еще не успела ничего сказать, но Джейми уже открыл супницу и до краев налил мою плошку.
— Как там Измаил? — проговорила я в перерыве между кормлением.
— Сейчас на задней палубе: под палубами ему неуютно, и я наказывал Мейтленду соорудить для него гамак. Неудивительно, что он не хочет сидеть в трюме. Представляю только, как их там содержали.
— А не опасно ли это — позволять ему разгуливать где заблагорассудится? Кстати, что это за снедь состряпал Мерфи?
Вторая ложка полностью раскрыла аромат и вкус еды, но каждая следующая приносила еще большее удовольствие.
— Это черепаховый суп. Штерн прошлой ночью поймал морскую черепаху из тех, которые самые большие. Говорит, что панцирь сохранит для гребней, мол, ты будешь рада.
Тень омрачила его лицо. Сколько раз он ревновал меня по пустякам! Впрочем, это могла быть реакция на мои слова об Измаиле.
— А за Измаилом смотрит Фергюс. Настоящий надсмотрщик.
— Но, Джейми, у него же медовый месяц! Хорошо ли это? Мм, вкуснотища, — похвалила я очередную порцию супа.
Джейми был непреклонен.
— Ну и что с того, что он женат? Еще натешится. Сейчас он прежде всего член команды. И вообще, считается, что воздержание укрепляет сердце.
