— Ну почему, убивая других, ты спасаешь себя. А ты, спасая других, делаешь им больно. Ты смелее меня. Так и есть, и я не против, если ты говоришь это.
Я так удивилась, что разлепила веки.
— Да ладно. Что-то я не верю, хоть убей.
— Ну и не надо, а так и есть!
Смех отозвался болью в раненой руке.
— Все равно, я говорила не об этом.
— Ммфм, — донеслось в ответ.
Мистер Уоррен распоряжался на палубе, и благодаря его умелому командованию мы прошли ночью Большой Абако и Элевтеру и отправились в сторону Ямайки с попутным ветром.
— Поверь, я ничуть не смелее. Если бы была возможность выбирать, я бы не стала рисковать, зная, что за мои действия мне грозит арест, смерть или повешение.
— И я.
— Да ведь…
До меня дошло.
— Ты хочешь сказать, что не имеешь выбора и руководствуешься необходимостью в своих действиях?
Джейми глядел в сторону, потирая нос. Он пожал могучими плечами и тихонько произнес:
— Англичаночка, я мужчина. Даже будь у меня выбор, как ты говоришь… Я бы не поступал иначе. Не в храбрости дело, понимаешь. Мы же ничего не можем изменить.
Он улыбнулся и продолжил:
— Чтобы тебе было понятнее — роды. Женщина должна, обязана родить, боится она или нет. Мы смелы, когда можем выбирать, а когда выбирать не приходится, поступаем так, как должны.
Я понаблюдала за ним. Он выглядел одновременно и по-детски с длинными золотисто-каштановыми ресницами, и как умудренный жизнью и уставший от нее муж: темные круги под глазами и морщины указывали на прожитые годы, давшиеся нелегко. К тому же последние события, как то: появление вечно ускользающей от нас «Брухи» с Эуоном на борту и мое ранение, заставили его проводить все время на ногах. Он почти не спал.
— Я говорила что-нибудь о Грэме Мензисе?
Ревность вспыхнула в голубых глазах, едва они открылись.
— Что за тип?
— Мой больной, я лечила его в Бостоне.
Грэм был старым шотландцем и не потерял характерного акцента даже после сорока лет жизни в Бостоне. Старый рыбак, в больнице он оказался в возрасте шестидесяти лет. Он уже не рыбачил сам, зато держал рыболовные суда и получал доход с промыслов других.
У Престонпанса и Фолкирка, я помнила, была люди, подобные Грэму, готовые шутить тогда, когда другим хотелось плакать. Стойкие и веселые, они не останавливались даже перед тем, чтобы шутить о болезни и смерти, благо старуха с косой всегда шагала рядом с ними.
«Смотрите, красавица, глядите в оба. Ну как отрежете не то, что следует? Не оторвите мне неправильную ногу».
«Ну что вы, дедушка, отрежу нужную», — хлопала я по обветренной руке.
«Да-а? — протягивал он, будто бы ужасаясь. — А я, старый дурак, хотел, чтобы вы неправильную удалили».
Это было в последние мгновения перед наркозом, и я надела маску общего наркоза на его улыбчивое лицо.
Ногу ампутировали успешно, восстановительный период не продлился долго, Грэма выписали. К сожалению, я предчувствовала, что это еще не все, и моя правота подтвердилась через полгода: метастазы в паховых лимфоузлах.
Узлы удалили, провели лучевую терапию с помощью кобальтовой пушки. Селезенка тоже была поражена. Близился конец, но мы не сдавались.
— Мне было легче, чем ему. Я искренне хотела ему помочь, но ведь то была его жизнь, его боль. Всего этого я не чувствовала. Теребила его, требовала какого-то энтузиазма — откуда ему было взяться? «Грэм, не отступайтесь, мы победим болезнь!» Легко сказать, когда болен не ты.
— Выходит, он отступился?
— Выходит, что так. Формально. А по факту…
— Я думал кое о чем. — Слова Грэма эхом раздались в наушниках.
— Хорошо, обязательно расскажете. Только после прослушивания, хорошо?
Я двигала стетоскоп от ребер к грудине, Грэм терпеливо ждал, пока я закончу.
— Я слушала ваш организм, а теперь слушаю ваши слова. Прошу. О чем вы думали?
— Я хочу покончить с собой.
Грэм глядел на меня вызывающе и оценивающе. Я удостоверилась, что медсестер вокруг нет и подслушать некому, взяла синий стул из пластика, на котором обычно сидели посетители, и села рядом.
— Вам становится хуже? Мы сможем помочь. — Помолчав, я добавила: — Стоит только попросить.
Но он не знал слова «просить». Грэм стойко молчал даже в самые трудные моменты, и никто не знал, что творилось у него на душе. Я не решалась вмешиваться и навязываться с помощью: пусть это и было милосердием, но насильственным. Я не могла позволить себе унизить его жалостью, а он не просил обезболивающего. Человек сам определяет, сколько может вынести.
На мои слова он слабо улыбнулся.
— У меня дочь и двое сорванцов, внуки, хорошенькие. Хотя вы и сами в этом убедились.
Его внуки навещали деда два, а то и три раза в неделю, таскали в госпиталь тетрадки с выученными уроками, хвастали автографами известных бейсболистов, которые им посчастливилось взять.
— Матушка живет в доме престарелых. В Кентербери жутко дорого, зато и чисто, и кормят хорошо, и есть с кем отвести душу.
Он бросил взгляд поверх простыни и поднял культю.
— Доктор, сколько? Месяц? Три? Четыре?
— Думаю, что три. Хотелось бы верить.
Неужто я не могла попридержать язык!
Он мотнул головой на капельницу.
— Я вот в них уже не верю. А вы?
