Вокруг тянулись проводки, соединяя койки с респираторами, кардиомониторами и другой техникой.
— Каждый день мои родные вынуждены платить за меня, валяющегося здесь, по сотне долларов в день. Если три месяца, то это десять тысяч долларов. Десять! А откуда взяться деньгам? Ноги-то уже нет, какой из меня работник. Вот так я проживаю их деньги и ничего не приношу взамен. Не стоит и дергаться.
Он улыбнулся.
— Шотландцы, они такие, бережливые, да. Под старость считаю копейки и всегда так делал. Не хочу выбрасывать деньги на ветер.
Морфин использовался в курсе лечения, чтобы уменьшить боли, — именно морфин, опий слабее, — то есть он все равно был в крови Грэя. Мы придумали так: половину ампулы я откачала шприцом и долила туда воды. Морфин кололи где-то раз в сутки, значит, Грэм должен был промучиться целые сутки, чтобы потом получить возможность успокоиться навечно. Иначе поступить было нельзя, ведь сильнодействующие наркотики всегда находились под особым наблюдением и пропажу целой ампулы немедленно обнаружили бы. Можно было применить другой препарат, которого было достаточно и который изучала лично я, но я не знала, насколько он безболезненный: если бы кто-то увидел, как от моего лечения мучается пациент, меня бы обвинили в халатности, а Грэма подвергли экспертизе.
— А экспертиза — это как следствие коронера?
— Можно считать, что так. Мы сделали все по плану. Но… Мы договорились, что я введу ему препарат и уйду. Я не смогла.
Моя левая рука превратилась в руку старого рыбака Грэма Мензиса, узловатая ручища с набухшей веной посередине.
— Игла вошла сюда… — Я указала место, где вена пересекает лучевую кость. — Но поршень я не могла нажать. Я понимала, что совершаю убийство человека. И тогда он положил ладонь поверх моей и надавил… Ему хватило храбрости уйти.
Рассказывая, я смотрела в одну точку, ничего не видя перед собой, но необходимость стряхнуть воспоминание заставила меня взглянуть на Джейми.
— Я держала его все время. Чувствовала, как замедляется и останавливается пульс. А когда он остановился, вошла медсестра.
Одна из самых молоденьких и впечатлительных девушек, она поняла, что здесь что-то не так, что врач сидит над покойником и ничего не делает. И что рядом лежит шприц из-под морфия.
— Конечно, она рассказала руководству.
— Я так и знал.
— Но я взяла себя в руки и сожгла шприц. У них не было доказательств против меня. Дело замяли — не было оснований продолжать, слов свидетельницы слишком мало, чтобы судить. А через неделю меня повысили. Я должна была стать заведующей отделением, важной шишкой, сидящей у себя в кабинете на шестом этаже и в глаза не видящей пациентов.
Я поморщилась и принялась растирать запястье.
— Они боялись, что я поубиваю всех.
Джейми накрыл мою руку своей.
— Англичаночка, когда это случилось?
— Перед нашей с Бри поездкой в Шотландию. Меня надолго отпустили, будто бы я перетрудилась, вот мы и поехали.
В моем голосе звучала злая ирония.
— Понятно.
Лихорадка все еще продолжалась, но рука Джейми была теплой.
— Хорошо, а если бы ты осталась работать? Ты бы приехала… ко мне?
— Сказать по правде, я не знаю. В Шотландии я и Бри встретили Роджера Уэйкфилда, он помог нам найти тебя. Погоди-ка… Грэм просил съездить в Шотландию! Передать привет Абердину, родным местам. Но туда я так и не доехала.
— Побываем. Хоть там и не на что смотреть. Побываем, когда вернемся с мальчишкой.
Не только я, но и Джейми почувствовал духоту. Он встал приоткрыть кормовое окно, когда я, рассматривая его затылок, внезапно спросила:
— Чего ты хочешь?
Обернувшись, он ответствовал:
— Апельсина можно бы. В столе же должен лежать, да?
Джейми полез в стол, где в ящике стояла чаша с апельсинами, выделявшимися своим цветом на белом фоне документов и писем.
— Будешь?
— Можно, — я не спрятала улыбки. — А вообще я спрашивала о более глобальных вещах, о твоих жизненных целях. Чем ты хочешь заниматься, когда мы вернемся с Эуоном?
— О!
Он уселся со своей яркой находкой.
— Или я ошибаюсь, или никто никогда не спрашивал, чего я хочу, — с удивлением произнес Джейми.
— Наверное, это потому, что ты редко мог делать то, что тебе хочется. Но сейчас ты можешь. Когда найдешь Эуона.
Он повертел апельсин, перебрасывая его из руки в руку и катая между ладоней.
— Англичаночка, мы не сможем жить в Лаллиброхе сейчас. Я надеюсь, что сможем когда-нибудь вернуться туда, но пока не могу сказать ничего определенного.
Он уже знал от меня о кознях сэра Персиваля и о том, кем был тот моряк с косичкой, но Джейми пока не знал, что делать с этой информацией и как ему следует вести себя в отношении Тернера.
— Я понимаю это. Потому и спрашиваю. — Я умолкла, не требуя немедленного ответа.
Большую часть времени после Каллодена Джейми проводил если не в формальном изгнании, то по крайней мере будучи изгоем. Он имел несколько имен и жил одновременно несколькими жизнями, но теперь, когда враги связали воедино ниточки, ведущие к тем людям, под личиной которых скрывался мой муж, все оборвалось.
