Газеты рекламировали труппы, выступавшие в балаганах. О балаганщике Герольде газеты сообщали, что «он представляет публике полную клетку ученых канареек, род птичьей консерватории; пернатые его ученицы танцуют, маршируют, мечут артикул, стреляют, умирают, оживают и проч., и проч., точно люди, только безграмотные. В этом балагане достоин замечания паяццо, солдат, родом, кажется, малороссиянин, самая комическая физиономия, забавник, остряк, импровизатор».
Вот как описал А. В. Никитенко свое впечатление от посещения самого известного в Петербурге балагана Лемана: «Сегодня же был под качелями и, между прочим, в балагане Лемана. Шутовские выходки этого полуартиста довольно забавны. Пляска на канате и ходьба на руках, кувыркание через голову, хотя и свидетельствовали о большой гибкости тела и гимнастическом искусстве, мне не полюбились… Довольно ловко проделан следующий фарс. Паяц ест яйцо. Вдруг схватывает его сильная боль в животе. Он корчится по-паяцовски, стонет и проч. Приходит доктор, делает ему во рту операцию и вытаскивает оттуда пребольшую утку, которая движется, точно полуживая. К Леману нелегко пробраться. У дверей его храма удовольствий так тесно, как в церкви в большой праздник до проповеди!»
Разумеется, люди «высшего света» не принимали участия в простонародных увеселениях, но ездили сюда в каретах смотреть, как развлекается народ.
Нередко в толпе простолюдинов, среди армяков и поддевок, мелькала форменная шинель чиновника или офицера, бекеша литератора. Любителем народных увеселений и балаганов был И. А. Крылов. Однажды (это было на Масленицу) Иван Андреевич пришел к Олениным чем-то раздосадованный.
– Что ты такой пасмурный? – спросил хозяин дома.
– Ходил под балаганами гулять и ужасно прозяб, – пожаловался Крылов.
– Охота тебе туда таскаться, – сказал Оленин.
– Да нет, позвольте, – заговорил Крылов. – Я подошел к одному балагану, вышел «дед», снял с головы шляпу и, показывая ее публике, спрашивает: «В шляпе ничего нет, господа?» Ответили, что ничего. «Ну так погодите», – сказал «дед», поставил шляпу на перила и скрылся. Это меня заинтересовало, я решился подождать, чем кончится дело. Ждал, ждал, а «деда» нет. Наконец через полчаса он вышел, приподнял с перил шляпу и опять, показывая ее публике, спросил: «Ничего нет в шляпе?» Отвечают: «Ничего». «Дед» заглянул в шляпу и преспокойно говорит: «А ведь и в самом деле ничего!» Одурачил нас всех совершенно: каково, с добрых полчаса ждал я его выхода, какую-де он штуку выкинет! А штука-то самая простая.
На Масленицу, на Пасху да и в другое время приезжали в Петербург бродячие зверинцы.
В зверинце Лемана, который помещался в особом балагане, зрители в 1830-х годах могли увидеть заключенных в железные клетки африканского льва, бенгальскую тигрицу, барса, ягуара, слона, гиену, шакала, обезьян, гну, кенгуру, зебру, лося, дикобраза, удава, попугаев. «Был я также в зверинце Лемана, – рассказывал А. В. Никитенко. – Молодой слон очень мил. Он с точностью исполнял все предписания хозяина: щеткою чистил себе ноги, смахивал себе со спины пыль платком, звонил в колокольчик, плясал, то есть передвигал в такт передние ноги и топтался на месте. Не без любопытства рассматривал я также обезьян».
В 1827 году в центре Петербурга открылся цирк в специально выстроенном для него деревянном здании на площади возле Симеоновского моста. Здесь давала представления конная труппа знаменитого акробата-наездника Турньера. Цирк был его собственностью. «В прошлое воскресение 11 декабря, – сообщала газета, – г. Турньер давал первое свое представление в присутствии многочисленных зрителей. Искусство его труппы, новые богатые костюмы не столько привлекали на первый раз, как самый театр. Легкая и приятная архитектура, удобное размещение зрителей, красота всех принадлежностей театра и блеск освещения, отражающийся на яркой живописи плафона и на стенах лож, – все изумляло зрителей».
В цирке среди множества простолюдинов и разночинцев можно было встретить и людей из «лучшего общества» – аристократов. Простой народ теснился на верхней галерее, а господа «из общества» занимали внизу кресла и ложи. Для них даже афишки печатались на французском языке и вход был особый, чтобы барин, боже упаси, не столкнулся с собственным кучером или лакеем.
