Церковь, по словам звонаря, была залита внутри ярким светом, и там шла торжественная служба на каком-то не нашем языке. Посреди церкви на возвышенности между столбов притвора совершал службу архиерей в митре, окруженный сильным сиянием. Вокруг него стояла толпа священства, утопая в волнах кадильного дыма. Звонарь перекрестился – видение не пропало, из чего он сделал вывод, что это не бесовское наваждение. Он глянул наискось на правый столб, туда, где стояла статуя Николы Можайского. Ниша иконостаса была пуста и блестела гладким золотом. Царские врата были раскрыты. Звонарь опять глянул на совершающего службу епископа, стоящего в белом плаще с красными крестами, узнал в нем самого Святого Николая и упал у дверей без чувств.
На этом докладная заканчивалась. В правом углу на ней была наложена виза епархии: «Ночных служб в Ново-Никольском соборе города Можайска не совершалось». Как положено, печать и неразборчивая закорючка.
Последней каплей стала записка от патриархата о том, что после получения докладной из епархии в Можайск был послан монах с поручением и с ним приключился казус. Сначала монах сообщал о том, что слова сторожа и звонаря подтверждаются, и почти в каждую предпраздничную ночь в окнах придела виден свет и проходит ночное богослужение. Далее в своих донесениях монах начал утверждать, что службу ведет сам Святой Николай. И настолько он в это уверовал, что когда начиналась ночная служба в храме, шел в часовню, зажигал лампаду и свечи и начинал напевать: «Радуйся, Николае Великий Чудотворец…». После этого монах был отозван в Москву и к делу подключили по просьбе патриархии Евгения Борисовича.
– Как главного изгонителя бесов, – усмехнулся генерал.
– Именно так, – отозвался Пилигрим. – И мы, конечно же, выехали на место, так сказать, происшествия.
Погода стояла чудная. Бабье лето. Отказавшись от шумного и суетливого Минского шоссе, мы неспешно катились по Большой Смоленской дороге, именуемой сегодня Можайкой, где деревья вплотную подбегают к бетонке трассы.
Можайская земля встретила нас солнцем и шелестом золотых и красных листьев. Бело-красный готический собор ввинтил в осеннее голубое небо свой шпиль, величаво вздымаясь на обрыве глубокого оврага. Машины лихо крутанулись на площади у нового памятника Николе Можайскому, нагло перепрыгнув через две сплошные полосы, и втянулись в узкую улочку, ведущую к воротам кремлевского холма.
Наша группа покинула авто и ступила в пыль и грязь уездного городка. Дорожка от ворот вела через ухоженные цветники прямо к готическому собору, по фронтонам которого были рассыпаны шестиконечные звезды Соломона. Да и весь собор производил впечатление сказочного западного замка, искусственно перенесенного на нашу восточную землю. В нем просматривалось что-то рыцарское, утонченное, так и хотелось сказать по-современному – гламурное. Справа от него возвышалось здание второго собора, ниже почти вполовину, еще не до конца восстановленного. За ним проглядывался контур рубленой часовенки и большого пруда. Чувствовалось, работа по возрождению, или, как принято сейчас говорить, – по воссозданию, старого кремля, движется.
Группа обошла вокруг собора, в котором по ночам, судя по поступившим сигналам, происходили странные вещи, вошла внутрь. Собор, как собор, с остатками старых фресок. Притом не таких уж и старых. Начало XIX века. Восстановленный иконостас, где в правой стороне стояла копия знаменитой скульптуры Николы Можайского. Левая сторона собора была закрыта от посетителей и захламлена строительными материалами и всякой всячиной, необходимой при реставрации. Все как всегда в таких возвращающихся к жизни соборах.
Борисыч отметил, что при реставрации почему-то не восстанавливают сбитые над окнами треугольники – лучезарные дельты. «Наверное потому, что масонские знаки», – сделал он вывод. Отметил также, что на копии Николы кресты на плаще поменяли цвет с красного на синий, да и сам плащ стал какого-то неопределенного цвета, хотя на подлиннике был белый. «Стоп! – он мысленно хлопнул себя по лбу. – Белый плащ и красные кресты! Тамплиер!!!».
Борисыч повернулся к Пилигриму:
– А ну-ка, знаток, напомни. Когда построили храм?
– В 1814 году от рождества Христова, – откликнулся Пилигрим.
– А архитектор кто?
– Собор перестраивал архитектор Московской экспедиции кремлевских строений Алексей Никитович Бакарев, – как отличник у доски без запинки ответил Пилигрим.
– Это не тот зодчий, что в 1807 году надстроил Никольские ворота Московского Кремля?
– Тот. Хотя башня ворот до недавнего времени приписывалась архитектору Л. Руска, но все-таки надстраивал их Бакарев, – не понимая, куда клонит Борисыч, подтвердил писатель.
– А восстанавливал в 1814 году после разрушения башни от взрыва, произведенного пушками наполеоновской армии, тоже он?
– Он.
– А тебе даты ни о чем не говорят?
