Что касается моей дорогой няни, то Марусей звала ее только я, потому, что так ей хотелось, а подлинное ее имя было Аграфена, Придя в наш дом, она его вначале хотела скрыть, стесняясь его и считая деревенским. Папа объяснил ей, что имя это греческое и красивое, потому что очень древнее. Папа умел убеждать, поэтому «нянь-Марусей» она осталась только для меня (притом на всю нашу жизнь), все же остальные стали ее звать Граней, и это имя удивительно подходило ей, большой, громкоголосой и доброй.
В тот год папа был в отъезде, и мы с мамой зазимовали в Астрахани. Приближался Новый год, но тогда, в двадцатые годы, еще никто толком не мог понять, праздник ли это, и как теперь быть с этой календарной датой. В годы военного коммунизма, все старые праздники были отменены, и с ними повсюду проходила борьба безбожников и партийных активистов.
Одним указом большевики, вместе с Рождеством и Пасхой отменили и Новый год, посчитав, что все эти «буржуйские» елки и всякие там, песни-хороводы, следует отменить, как «опиум для народа», хлам и пережиток.
Но скоро все, включая руководителей новой жизни, поняли, что все-таки, несмотря ни на что, следует как-то закрыть щель, между календарными датами. Она назойливо о себе напоминала и требовала не просто заполнения, а некой вставки, отвечающей политике момента. Те, кому поручено было этим заниматься, пришли к идее проведения в эти дни праздников для детей. Их, в отличие от ёлок, проводили по утрам, и потому само собой возникло название «детский утренник».
На местах организация утрнников была поручена комсомолу. Бдительному комсомольскому слуху в самом звучании слов «Новый год» чудилась подозрительная старорежимность, они вслух не произносились и в бумагах никак не упоминались, а помещения, где проводились утренники, украшались лозунгами и портретами вождей, как и было положено, на всех детских и взрослых праздниках.
В это время моя тётя, поставив крест на своём музыкальном будущем, устроилась служить в учреждение, название которого, «Рыболовпотребсоюз», мне удавалось выговорить с трудом и только в несколько приемов. Я любила свою молодую красивую тётю, так просто и крепко, без всяких рассуждений, как обычно любят маленькие дети. Не за что-то особенное, а только потому, что она мне была милой и родной. Когда я однажды услышала, что на работе она «ударница и активистка», я поняла. что это важно и замечательно, хотя и не совсем понятно. Путь в новую жизнь для моей тёти Нины тогда только начинался; она была молода, способна, энергична и всеми силами старалась исправить ошибку судьбы, так некстати наградившей ее непролетарским происхождением.
Под тетиным руководством я выучила для выступления в клубе «Рыбпрома» какой-то коротенький стишок из журнала «Мурзилка», в котором были слова про «отряды юных бойцов», и мне они показались замечательными. Ожидание такого особенного праздника будоражило меня, и я долго мучила всех своими вопросами.
Мама, поддавшись общему энтузиазму, за одну ночь соорудила мне голубое платье, для чего был отрезан большой лоскут от чего-то голубого из старинного сундука. Там же, в бабушкином сундуке, нашлось кружево на воротничок, и белая муаровая лента. Я впервые шла на настоящий праздник, внутри все замирало, и было немного страшновато.
Мы с тётей долго ехали на трамвае и добирались по астраханской зимней слякоти до клуба «Рыбпрома», где проводился этот «утренник». Клуб находился рядом со Старым портом, а он был совсем не близко от центра и от реки Канавы, и от бабушкиного дома, где мы жили.
Над дверью клуба под перекрещенными красными флажками, кривовато, чуть налезая углом на верхний косяк, висел знакомый портрет. Я уже знала, что это Ленин. Мне всегда было непонятно, почему в детских книжках его часто называли «дедушка Ленин». У меня был один, единственный, мой самый замечательный на свете дедушка Андрей Игнатьевич. Таких дедушек, как он не бывает много, и это я знала точно.
В длинном темноватом помещении клуба сновали дети разных возрастов, одетые как-то тускло и одинаково, на этом фоне мое голубое платье ярко засветилось. Я заметила, что несколько детей оглянулись на меня и сразу застеснялась своего вида, особенно меня почему-то смущал бант, туго завязанный у меня на темени. Я смотрела на пробегавших мимо девочек, и ни у кого из них не было такого торчащего большого банта, как у меня. Я попыталась стащить бант с головы, но он завязан был так крепко, что как я ни старалась, он остался на месте, только чуть съехав набок.
Я спряталась за тётку и в это время всех детей стали сортировать и отдельные группы растаскивать по разным углам. Этим занимались старшие девушки и парни. Как сказала тётя, это были комсомольцы из ее ячейки. Комсомольцами командовала тётенька постарше в красной косынке и с резким голосом; тётя мне шепнула, что это секретарь ячейки, и я поняла, что именно она здесь главный командир.
