В начале двадцатых годов, когда только-только отшумела гражданская война, и в результате «отсутствия классовой солидарности в среде крестьянства», все народное хозяйство лежало в руинах, а страна было на пороге голода и вымирания. Руководители молодого советского государства вынуждены были ввести беспощадные меры трудового принуждения в организацию всех отраслей хозяйства. Если годом ранее все представители интеллигенции, в том числе и технической, были объявлены «социально чуждыми» и подлежащими «концентрированному насилию, вплоть до уничтожения», то теперь эти же теоретики столкнулись с тем, что стране позарез нужны были специалисты, владеющие техническими знаниями. На руководящих должностях сидели вчерашние командиры красных войск, надежные в идейном плане, но ничего не смыслящие в порученном деле. При этом без работы бедствовали, боясь проявить себя, «социально чуждые», но такие нужные специалисты.
В ленинской голове возникла идея «принудительного привлечения спецов», деятельность которых должна быть полностью подотчетной и контролируемой и производиться по указанию сверху и без принятия на постоянную должность. Сроки выполнения работ строго регламентировались, за их неисполнение полагалось наказание, вплоть до высшей меры, в зависимости от важности объекта. Безработным «спецам» приходилось на все соглашаться – другого выхода не было, к тому же, никто особенно их согласия и не спрашивал.
Никаких благодарностей и наград за сданную в срок работу «спецам» не полагалось. Условия работы были вполне унизительными и распространялись они на всех без исключения «бывших», даже на таких гениальных инженеров с мировым именем, как Шухов, Термен, Джунковский и многие другие.
Я кое-что слышала об этом и позднее, но сама столкнулась со следами этих столь радикальных исторических деяний, по воле случая, уже в послевоенное советское время, где-то в середине пятидесятых. Сложилось так, что при выполнении одного проекта, мне пришлось знакомиться с подлинными рабочими документами по строительству знаменитой Шуховской башни. В моих руках были ветхие выцветшие чертежи с рукописными пометками и подписями самого Владимира Николаевича Шухова и его докладные о невозможности согласиться с некоторыми предлагаемыми заменами материалов.
Предложения вносились с целью «ускорения сроков запуска Первой Советской Радиостанции им. Коминтерна», а на деле, в разрушенной стране просто не было прокатного металла нужного профиля. В полуистлевших документах полувековой давности сквозила не только стойкость, но и душевная боль знаменитого инженера, под давлением и угрозами идущего на унизительные уступки, и просто старого, больного и уставшего человека. Я была совсем не готова к тому, что приоткрылось моему, тогда еще вывихнутому сознанию, я смогла полностью принять то, что видели и читали мои глаза. Много лет спустя, когда изменился политический климат в стране, я прочитала в воспоминаниях потомков Шухова многое из того, что знала раньше.
Мой отец не имел мировой славы, он просто был способным и образованным инженером, до революции он окончил Высшее Императорское техническое училище, но и это, с точки зрения новой власти, было не самое плохое в его биографии. Вдобавок ко всему он происходил он из казачьего рода потомственных полковых священников, а во время Первой мировой войны был офицером. Такое сочетание анкетных данных прекрасно подходило для ревтрибунала, но не для устройства на постоянную работу, связанную с промышленностью. Учитывая острую потребность, оно сгодилось только для пополнения социальной группы советских граждан, вполне официально называемых « спецами». В те годы любили сокращения, в виде причудливых сочетаний из обрывков слов, чем то это отвечало запросу времени
Однажды ранним астраханским утром я проснулась в своей детской кровати от громких голосов и сразу поняла, что приехал папа, его высокий голос выделялся из общего приветственного гула, и его невозможно было не узнать.
Я распахнула дверь спальни и онемела: папа, не успев раздеться, так и стоял в своём заношенном парусиновом плаще, на нем висела мама, все остальные столпились в углу и рассматривали что-то на полу за креслом.
Шлепая босыми ногами, я подошла к этому укромному месту, которое привыкла считать своей территорией, протиснулась между стоящими и попыталась разглядеть то, что лежало на полу.
То, что я увидела, было похоже на груду грязных, свалявшихся комков шерсти. От этой груды, дополняя впечатление, шел резкий и противный запах псины. Папа, не замечая ни меня, ни своих грязных следов на полу гостиной, прошел в угол и попросил всех пока разойтись и не шуметь:
– Пес измучен дорОгой, пусть отдохнет и привыкнет, -
сказал он и только тогда, увидев меня, с открытым ртом не спускающую с него глаз, улыбнулся и пошел на террасу снимать свою, тоже очень грязную одежду.
Я все стояла в одной рубашонке, не сдвинувшись с места, и постепенно начинала скорее угадывать, чем различать в спутанной шерстяной куче признаки лап, хвоста, головы и всего прочего, что полагается иметь собаке.
