Необходимо отметить, что ориентализм последней утопии Хаксли ни в коей мере не свидетельствует о какой бы то ни было колониальной подоплеке, о «колонизаторском» сознании писателя – на этом, скорее всего, настаивал бы верный последователь постколониальной или саидовской теорий. Напротив, «Остров» задуман как гимн Востоку. Но в определенном смысле роман все же вписывается в рамки «ориенталистской» парадигмы, ибо Восток прочитывается как весьма притягательная конструкция, однако получилась она искусственной вопреки писательскому намерению добиться правдоподобия. Как мы видим, «Остров» – не роман о подлинном Востоке, а фантазия о поисках такого Востока, который не отпугивал бы западных интеллектуалов своей закрытостью и был бы доступен их пониманию и подражанию. «Остров» рисует картину вполне возможной, отнюдь не фантастической утопии, в которой действительно хотелось бы жить. Экзотический примитивизм, по замыслу автора, должен был восприниматься как желанный. Но, как показывает приведенный нами пример, предложенное Олдосом Хаксли неудачное решение ряда прагматических задач делает этот текст неубедительным. Попытка создать восточную утопию, как прекрасно понимал и сам Хаксли, обречена. Думается, именно поэтому, а отнюдь не по политэкономическим причинам – таким, как борьба за власть и углеводороды, – лежащим в «Острове» на поверхности, Хаксли и не предусмотрел счастливого конца.
Возможно, писатель сознательно проигнорировал юнговское предостережение, решив, что сможет добиться чарующей достоверности в изображении восточной примитивности. Вероятно также, что он попросту не заметил или забыл следующий тезис Юнга «на полях» «Секрета золотого цветка»:
Нам не следует имитировать то, что является для нас органически чуждым <…>, наша задача – построить собственную западную культуру, которая пока обременена тысячей недугов. Делать это надо у себя дома. Эта работа должна быть проделана европейцем, таким, как он есть на самом деле – со всей свойственной западному человеку суетностью, с его семейными проблемами, неврозами, социальными и политическими иллюзиями и мировоззренческой растерянностью[121].
Уилл Фарнеби, отягощенный моральными, семейными и пр. проблемами, переживающий кризис среднего возраста, страдающий неврозом и почти до самого конца романного действия пребывающий в мировоззренческой растерянности, полностью соответствует юнговскому описанию европейца. Ориентализм «Острова» не предлагает европейцу путей разрешении подобных проблем. Все, что действительно оказывает терапевтическое воздействие на несчастного невротика – это реальные «продукты» западной культуры, экспортированные на остров Пала.
Как и предсказывал Юнг, европейцу не удастся достичь целостности, устроив себе каникулы в резервациях Нью-Мексико или на блаженных островах в южных морях. Такого рода
Ставя вопрос о том,
Если бы я мог родиться заново и выбрать, кем стать, я бы пожелал стать ученым – и стать им не по воле случая, а по природному предназначению. <…> Единственное, что заставило бы меня усомниться – это художественная гениальность, будь она предложена мне судьбой. Но даже если бы я мог стать Шекспиром, думается, я все равно предпочел бы стать Фарадеем[122].