Он сидел на той же лавочке, где я обычно ждал Лизу. «Амбивалентность» осела на землю несколькими каплями и, казалось, отдыхала. Мой собеседник был высокий худощавый человек лет сорока, похожий на скульптурное изображение Гая Семпрония Гракха.
– Добро пожаловать в мою капсулу, Артём, – усмехнулся он, протягивая мне руку. – Публий.
– Что происходит?
– Небольшая хакерская атака. – Он рассмеялся. – Хорошо сделано, а? Система безопасности у этих фильтров та еще, дыр полно. Я тебе потом покажу, обхохочешься.
– Ты взломал мой фильтр? – возмутился я.
– Гадко, понимаю. – Он кивнул. – Но необходимо.
– Какого черта?
Публий вздохнул.
– Ты вообще задумывался, зачем нужны фильтры? Хотя о чем я, ты же узнал про них только сегодня… А, между тем, штука полезная. Фильтры позволили решить проблему избытка информации и низких скоростей ее обработки, распределить знания и навыки по популяции. Смешно, если задуматься, что совершенно искусственную надстройку назвали именем человека, призывавшего не умножать сущности сверх необходимости… Но Оккам не жил в наше время. Новый человек – человек компетентный.
– Что это значит?
– Ты же прочитал инструкцию? «Информация – аналог отключенной – не доставляется, пока нет сигнала сменить стиль реакции…» То есть, пока ты не поменяешь взгляд на мир так, чтобы что-то стало заметным, ты это не замечаешь. А куда девается недоставленная информация, по-твоему? Отфильтрованная?
– Не знаю.
– Остается в фильтре и ждет. И копится. Через какое-то время ее становится слишком много и она попросту стирается.
– Как стирается?
– А вот так. Представляешь, огромный кусок объективной реальности лежит в мешке для мусора в очереди на выброс. И тут вступаем в игру мы.
– Вы – это кто?
– Метагносты. Так мы себя называем. Мы подключаемся через дыры в фильтре и эту информацию перекачиваем себе на диск. Коллекционируем ошметки чужих мировоззрений. И пытаемся склеить из них объективную картину мира.
Я присвистнул – то ли восхищенно, то ли недоверчиво.
– Конечно, пока успехи так себе, – признал он. – Мы сильно ограничены по ресурсам, да и разных точек зрения маловато у нас, так, пара сотен… Это все равно, что чертить пятимерный куб на листке бумаги. Нам нужны такие как ты, Артём. Присоединяйся к нам.
– Дай хоть посмотреть на вашу… проекцию.
Я стоял на площади Свободы и завороженно смотрел на «Амбивалентность». Я не мог бы сказать, на что она была похожа, – такая мысль просто не могла закрасться мне в голову. Я воспринимал ее как слаженную работу шести тысяч пятидесяти восьми шестеренок, и это знание наполняло меня восторгом. Это удивительное взаимодействие, где каждая деталь сама по себе ничтожна, но их совокупность образует нечто гораздо большее, чем их сумма.
Я поднял руку и удивился: моя рука – образец идеально отлаженного биологического механизма – была совершенством. Я видел кровеносные сосуды и нервные окончания, я видел механизм транскрипции ДНК, я удивлялся собственной фрактальной сложности.
Я обернулся на город, но не увидел улиц и зданий, а только сеть взаимосвязанных событий, прошлых и будущих, и бушующую суету, и шум, и серую скуку, и бьющую через край радость.
– Впечатляет, да? – спросил тихонько Публий, стоявший за моей спиной.
– Впечатляет, – согласился я. – Я в деле, ребята.
Лиза скинула туфли, притянула колени к груди, обняла их руками и всем видом выражала задумчивость. Она выслушала меня, не меняя ни позы, ни выражения лица, словно мои слова не произвели на нее ни малейшего впечатления. А я рассказывал про фильтры, про метагностов, про объективную реальность, описать которую в полной мере я не мог из-за несовершенства протоколов перевода образной информации в вербальную.
– Это был удивительный опыт, – говорил я. – А ведь метагносты пока получили доступ к паре сотен фильтров… Представляешь, что будет, если объединить всех людей на планете!
– А ты не подумал, что все эти люди не давали тебе разрешения на то, чтобы ковыряться у них в мозгах?
– Так я и не ковырялся! Это у меня ковырялись!
– Да. И ты, кажется, был этим возмущен и испуган. А теперь собираешься ковыряться сам.
Я задумался. Она, несомненно, была права, – и еще вчера я однозначно заявил бы об этом. Но сейчас, увидев то, что я видел, отказаться, отступить, остаться с теми жалкими лоскутами реальности, которые оставляет мне фильтр, я находил самоубийственным.
– Ты должна это видеть, – уверенно сказал я. – Ты должна это увидеть сама, и после этого мы продолжим разговор.
Я достал телефон, чтобы позвонить Публию, но Лиза взяла меня за запястье:
– Нет. Знание – это прекрасно. Но не ценой подлости.
– То есть я – подлец? – уточнил я.
– Если свяжешься с этой публикой, – да.
Я задумался. Я не был готов к такому повороту.
– Я подумаю об этом, – сказал я.
– Да, пожалуйста, – ответила она бесцветно.
Мы выпили кофе в молчании, потом Лиза сказала, что ей пора. Я остался один.
Штабом метагностов была небольшая квартирка Публия: светлая, аккуратная, на последнем этаже одной из центральных высоток. Я ожидал суеты, мельтешения, несмолкаемого стука клавиш, но в штабе была тишина.
