Когда перед глазами возникла черная в белых точках голова с чем-то пестрым в волосах, я только слабо улыбнулся. Губастый рот иронично булькнул, голова пропала, и папоротники сомкнулись за исчезнувшей сутулой фигурой. Своеобразная логика бреда предполагала следовать за черным человеком, и я нашел в себе силы поползти в просвет между зарослями.
Не могу сказать, как я умудрился не потерять след, наверное, просто повезло.
У входа в невысокий шалаш белели, скалились рогатые черепа. Я заполз под нависающую полотняную штору и услышал, как хозяин зацокал языком. Я хотел спросить, какого черта вместо страны вечного покоя мы притащились к нему домой, но вместо этого ткнулся лицом в песчаный пол и надолго провалился в темноту.
Приходя временами в себя, я ощущал вокруг ватный туман, влажный и горячий. За стеной жилища из веток и травы шуршали, кричали, скрипели джунгли. Пара пичуг, похоже, свила гнездо в самой стене шалаша, они попискивали день напролет и замолкали только с заходом солнца, мои бредовые видения были пронизаны этим незатихающим писком.
В редкие минуты просветления я полз в угол, где среди тряпья и вязанок терпко пахнущих высушенных трав белела пластмассовая канистра с водой. Я аккуратно переливал немного себе во флягу, жадно пил.
Изредка в шалаш заглядывал хозяин. Неспешно копался в вещах, цокал и цокал языком. Продетые в дыры в ушах отполированные белые кости тихо покачивались. Не помню, чтобы он хоть раз подошел ко мне. Казалось, его мало интересует, что это такое все лежит и лежит у него в жилище.
Иногда мне казалось, что внутри шалаша осторожно ходит крупный зверь. Тихо чешется, протяжно зевает. Когда боль в голове или в боку становилась невыносимой, зверь укладывался рядом, прижимался, урчал, и постепенно боль становилась другой, тяжелой, но не убивающей.
Однажды я очнулся от необычного шума снаружи. Кто-то пришел, и пришедшие галдели, как большие беспокойные птицы. Им негромко отвечал хозяин. Я слушал, и пальцы сами собой нащупывали у пояса прохладную поверхность металла ― попадаться в руки врага в тех жестоких и диких местах опрометчиво. И когда шаги зашуршали по направлению к шалашу, я прижал сталь к подбородку, все было ясно. И тут возле самого уха тихонько фыркнуло и раздалось сухое потрескивание, так трещит иногда электричеством густая шерсть. Я зашарил взглядом по сумрачным углам, но шалаш был пуст.
Шаги протопали мимо входа в жилище, зачавкали по влажной почве, скоро голоса растворились в птичьем щебете и шуме листвы. Тогда штора над входом шевельнулась, как будто кто-то выскользнул наружу.
Я ожидал, что эти люди рано или поздно вернутся, но они не вернулись.
Мне казалось, прошли годы, но это была всего неделя неопределенности, медленных качелей между жизнью и смертью. И вот в один из дней солнечный луч пробился сквозь многоярусную растительность джунглей и через прореху в шторе коснулся моего лица. Я медленно поднялся и на нетвердых ногах выбрался из-под приютившего меня желто-зеленого крова. Хозяин, сидя на корточках, повернул ко мне сморщенное лицо. Опущенные веки на миг приподнялись, пальцы продолжали перетирать сухие черные листья.
– Спасибо тебе, старик, ― произнес я на паре местных наречий.
Он молчал. Не дождавшись ответа, я повернулся и, уже отодвигая широкий папоротниковый лист, услышал позади ни на что не похожее бульканье ― старик смеялся.
– Не я тебя спас, бледный, и не мечтай, ― прошамкал его беззубый рот на плохом, но понятном французском. ― Тебя спасли духи. Не знаю, почему.
Через месяц я входил под белую арку нашего посольства в другой, относительно мирной стране, джунгли в тех местах покрывают территории подобно зеленому океану, и границы там понятие условное. В рапорте я подробно описал свое пребывание в жилище старого шамана, но упоминать невидимых леопардов воздержался.
Чем больше проходило времени, тем менее странным казалось мне случившееся. А если вспоминалось удивительное, оно удобно оправдывалось действием шаманских трав, что обильным гербарием висели в шалаше и чей терпкий аромат пропитал все и вся.
Раз в два-три года случались новые командировки. Там хватало и нештатных ситуаций, и впечатлений, но все события укладывались в рамки, как тогда говорили, материалистического мировоззрения.
Чудеса стерлись из памяти. Можно сказать, неизведанное постучалось в мою дверь, но я не услышал этот стук за громкой музыкой повседневности.
