Недоступные человеческому взору кошачьи появились в моей жизни снова, и этот случай еще свеж в памяти, хоть я и стараюсь поскорей его забыть. Но память жестока, и раз за разом я переживаю все опять. Слышу визг тормозов, грохот и скрежет, ускоряю шаг и вижу снесенный забор и влепившееся в дерево черное авто с повторяющейся цифрой на номерах. А на дороге возле магазина валяется перевернутая детская коляска. Оглушительно кричит женщина, и крик этот рвет сердце и отдается в ушах призывом к действию. Водитель барахтается в сработавшей подушке безопасности. Выдернутый наружу, он вращает глазами и хлюпает носом, красные капли брызжут на белую футболку. Взгляд мутный, одурманенный. Это молодой парень, совсем пацан, невысокий и смуглый. Я видел его раньше, его и других смуглых, они поселились здесь у нас недавно, вон там, за проулком. Несколько семей, целый клан.
– Отец, отец, ― лепечет обдолбанная скотина.
– Какой я тебе отец, тварь! ― кричу в бессмысленное лицо, потом кричу еще, слова сами собой выскакивают откуда-то из темных подвалов души, слова страшные и стыдные, каких я сам от себя не ожидал. Но тогда это кажется неважным.
Шрам над виском пронзает болью, на миг перед глазами плывет.
– Отец, ― снова канючит этот урод. ― Я… Я… Отец… ― показывает куда-то рукой в дорогих часах.
Меня переполняет ярость, какую я редко когда испытывал. Шрам, это клеймо войны, жжет, как будто осколок снова сидит там, полыхает, печет мозг. Требует крови. Рука сама собой заносится для удара. Не кулак, нет ― когда пальцы умеют становиться железными, это куда смертоноснее кулака.
Пацан вздрагивает, и очередное «отец» застревает у него в горле. По моему взгляду он понимает, что́ сейчас случится, и из смуглого становится белым, как его футболка. Вжимается спиной в машину. Я шагаю к нему и…
И над машиной вздрагивает ветка, а по крыше что-то мягко стукает, как будто на нее приземлился какой-то зверек, некрупный и ловкий. Как кошка. Воздух электрически потрескивает. Пацан ничего не замечает, круглыми от ужаса глазами он смотрит только на меня. А невидимый зверь прыгает мне на грудь, вцепляется когтями в рубаху и шипит прямо в лицо. Я чувствую запах озона и еще чего-то незнакомого, неопределимого. И опускаю руку.
Потом все выясняется. И я узнаю́, что все совсем, совершенно, до нелепого не так, как показалось. Узнаю́ о том, что никто не был пьяным или одурманенным. О прозвучавшем в телефонной трубке сдавленном крике: «С отцом плохо!» О сыне, спешащем и боящемся не успеть. О том, что детская коляска, каким-то образом сама собой выкатившаяся на дорогу, была пустая… О том, что смуглый этот паренек, в общем-то, далеко не подарок. Но быть растерзанным невовремя оказавшимся в ненужном месте ветераном неизвестных войн, что на старости лет разучился держать себя в руках, он едва ли заслужил.
Отцовское письмо приоткрыло завесу над тем, за что же неведомые силы удостоили меня своей щедрой помощи, когда-то давно не дали сгнить в джунглях чужой войны, а теперь не позволили совершить непоправимое, оборвав чужую жизнь и перечеркнув свою. Природа этих сил непостижима и, наверное, пусть такой и остается. Это помогает мне думать, что наш мир не так и плох. Он часто бывает жесток, но, случается, помнит хорошее и отвечает добром на добро.
Кент шел мимо лаборатории.
Темное серое здание, похожее на каземат, тянуло к себе, как огромный магнит, поднимающий со дна затхлого озера покореженные корпуса монопланов и останки разорвавшихся бомб.
Раньше он заходил пару раз ― ничего страшного. Ставишь подпись под договором. Сдаешь кровь на анализ. И держишься за влажный, кисло пахнущий поручень, пока не загорится зеленая лампа. Главное при этом ― думать. Мечтать. Четко, ясно, рисуя перед внутренним взором картинку, как объяснял инструктор.
Мимо протопал Серый, не глядя махнул рукой. Прыгнул за руль блестящего синего кабриолета, рыкнул движком, будто в душу плюнул, и обдал Кента дорожной пылью. Еще третьего дня они дружно смеялись над наивным желанием Серого, а он гоготал громче всех, соглашаясь с подколками собутыльников. Где брать бензин? Где хранить? И главное: куда ехать? Город ― вот он, за полчаса от края до края пешком.
А сегодня дворовый кореш разменял мечту на машину.
Может, зайти, подержаться за поручень? Намечтать здоровье для Ласки?
Нет уж, братки. В нашем деле главное ― не частить. Парень он простой, не мечтатель, про него еще учитель философии в старшем классе сказал: Кент у нас реалист, господа!
Вот и школа вспомнилась, даже странно, будто кто подсказал. Нужно сходить, вдруг рынок открыли на старом школьном дворе? Может, удастся урвать овощей? Или отрез цветастого ситца, который Ласке понравился?
