Через год после начала войны, когда прекратились бомбежки и линия фронта продвинулась, едва зацепив городок, Ласка с подругами пробралась в поля за мерзлой картошкой. Говорили, ей повезло, взрыв осколками прошил ногу ― и все, но Кент, едва увидев жену, понял: она умирает. Будто погибшие девушки случайно задули ее лампадку, позвали с собой из общей могилы. Что-то сломалось в ее организме, важное, дающее право жить, что-то разладилось, как в приборе: дзынькнули колбочки, сбились часы, покрылись ржавчиной шестеренки. Из нее словно выкачали энергию, обнулили баллы здоровья, оставив внутри оболочки упрямство и смешные фантазии. Он помнил свое бессилие и черную глухую тоску, он метался, искал хоть какие лекарства, приводил с окраин старух-ведуний, обещавших полное исцеление. И когда возле мэрии вдруг возвели первый в городе «каземат», подумал, что это шанс.
Подумаешь, дело ― взяться за поручень!
Тогда даже запись была, в толстой тетрадке в клеточку, так много нашлось желающих воплотить в реальность мечты. Думали о полезном, о важном. Старики возвращали с фронта детей. Отстраивали дома, восстанавливали хозяйство. Заваливали скромный рынок едой. Надолго их не хватило: израсходовали лимит на желания и ушли из города по шоссе, построившись в колонну по двое. Обугленная войной молодежь мечтала уже для себя, не рискнув спасать целый город. Но всплеск веселья, танцы и выпивка, дорогая еда и одежда ― все это пронеслось и сгинуло: танцоры ушли по шоссе вслед за народными благодетелями. Теперь в «каземат» заходили редко, мечтая рачительно и аккуратно, иногда лишь срываясь на пустяки вроде синего кабриолета.
Помечтай ― и будет даровано! Посмотрев, что творят с людьми, отбирая души за простые желания, Кент зарекся частить в «каземат».
А вот Ласка умела мечтать. О чудесных забавных штучках, которым в убогой военной жизни не нашлось разумного применения. О мороженом из облаков, о рыцарях и принцессах, о победе добра в финале сказки, даже самой печальной и мрачной. О хороших людях. О верной любви. Ласка не ждала от Кента подарков, ей нравился их скромный быт. Маленькая квартирка, вечный поиск еды и дров, несколько зачитанных книг на полке. Ласка жила мечтами и верила, что делает мир добрее.
А у Кента была одна мечта. Заветная, чистая: здоровье Ласки. Тот самый миг из волшебного прошлого: синее небо, спокойное поле. И кольцо из одуванчика.
– Это все от лукавого, Инок, ― как молитву, повторяла Ласка, будто за руку отводила от лаборатории-«каземата», ― нужно выстрадать свои мечты, нужно за них сражаться, а не брать, что подсунули воплотители. Даже вкус у подачек, как прокисшие щи. Инок, как здорово жить фантазией!
Она всегда звала его Инок, с детства, выцепив в длинном имени нужное сокращение. Иннокентий ― простор для творчества, кому Инок, а кому Кент.
Ласка мечтала, как однажды окрепнет, сможет танцевать, выходить утром в сад, прямо в разросшееся разнотравье лужайки, мокрое от росы. Как сама справится с подлой болезнью, а обменивать даже глупую и нерачительную мечту отказывалась наотрез.
– А если б у вас детей попросили? ― ругалась она с соседкой. ― Сказали бы: вот вам куча еды, а сына сдайте не позже полудня?
– Сумасшедшая! ― кричала соседка, обнимая чумазого малыша. ― Что еще выдумаешь, хромоногая! Кровиночку, я ж за него…
– Но мечты ― это часть души! То, что делает нас людьми. Наша внутренняя свобода.
Соседка отказывалась понимать. За огромный мясной пирог для «кровиночки» отдала мечту научиться готовить. А пирог стух на третий день.
– Прицепились к нам, как пауки, ― плакала Ласка на плече у Кента, ― оплели паутиной и сосут досуха, до опустевшей шкурки. А кому это нужно, милый? Кто затеял войну, кто построил проклятые «казематы»? Ведь когда у людей ничего нет, ни покоя, ни пищи, ни крова ― их простые желания множатся, их фантазия примитивна! И поглотители этим кормятся!
Кент давно замыслил обмен. Себя ― на здоровье Ласки. Даже договорился с Серегой, чтоб присмотрел в первые дни. Он старался не думать, каково будет Ласке, как она пойдет на шоссе провожать его равнодушное тело. Главное, чтобы пошла! Чтобы выкинула костыли и раздала лекарства соседям! Чтоб танцевала под мотивчик оркестра, а потом добралась до лужайки и сплела венок из одуванчиков в память о глупом муже. Он видел Ласку бредущей по полю, щедро сбрызнутому желтой краской, и улыбался своей мечте.
Ты права, родная, любимая, за мечты нужно сражаться. И даже иногда умирать.
Когда у Ласки случился приступ, он готов был мчать в «каземат», он гладил ее отсыревшие волосы и шептал, что сейчас станет легче, он на минутку, просто выйдет во двор, а там воплотители им помогут. Он думал, жена в беспамятстве, но Ласка вдруг стиснула его руку и удержала, не позволив уйти, будто вся сила Кента улетучилась, перетекла в ее пальцы. Ласка даже открыла глаза, и в ее лихорадочном забытьи проявился жестокий приказ: не смей! В тот вечер она не сказала ни слова, лишь облизывала обметанным языком сухие, как полынная пустошь, губы, но это яростное «не смей!» висело в воздухе между ними и не отпускало Кента.
