Такова была сила ее любви, ее чистой и светлой мечты. Угорая в чаду болезни, она сражалась за Кента, за свое право жить рядом с мужем.
– Жертва ― это всегда эгоизм. И неверие, ― убеждала Ласка, когда отошла лихоманка.
Кент сидел рядом с влажной постелью, прислонившись к ее неживому бедру, а Ласка все стискивала пальцы Кента, и он думал: вот же, братки, эгоизм! Чистопробный и звонкий! Не позволить мужу умереть за жену!
Эгоистка и фантазерка, Ласка нашла для него лазейку. В дни, когда ей становилось полегче, она учила Кента мечтать. Не о курице или куске бекона, не о мотоцикле с коляской и с крыльями, бело-огненными от натертого хрома, не о тонкой фигурке среди одуванчиков. Нет, он старался мечтать о несбыточном. О таком, что, услышав, хотелось смеяться или крутить у виска всеми пальцами разом. Вот бы подпрыгнуть и улететь! Вот бы проснуться и увидеть горы, с посеребренными шапками на далеких вершинах, и не где-нибудь, а поперек шоссе. Несбыточное не воплощалось, за такие мечты шла иная валюта. Баллы здоровья для близких, надежда слегка растянуть их жизнь.
Кент выслушивал очередную фантазию Ласки и ходил, зубрил, как трудный урок, повторяя на все лады и стараясь сначала привыкнуть, потом пропустить сквозь себя, впитать. И когда получалось поверить, осторожно шел в «каземат», пытаясь не расплескать через край опьяняющее чудачество с буйной пеной чужой фантазии.
Серега тоже учился. Он по дружбе старался помочь. Но пределом его несбыточного оказался кабриолет. Синий, блестящий, с большими колесами. С хищными раскосыми фарами.
Не с кем было устраивать гонки. Город уходил понемногу, малыми группами, небольшими шажками. Сначала взвод, потом другой. Безропотно, словно стадо. Под острый нож мясника.
– Интересно, что там дальше по шоссе, ― сказал не в меру задумчивый Серый. ― Может, рванем, пока есть бензин? Ласку твою с собой прихватим.
Они сидели в кабриолете и смотрели на черную полосу, по обочинам заросшую лопухами. Кент решил, что идея хорошая. Ласке должно понравиться путешествие за край доступного мира. Нужно только заглянуть в «каземат», прикупить ей баллов здоровья. Потом будет ломка, два страшных дня, когда лучше жить взаперти. Потому что пойдешь на все, лишь бы снова вцепиться в потертый поручень.
– Дай три дня, ― попросил он Серого.
Серега кивнул с пониманием. А через сутки шагнул на конвейер.
Ласке становилось все хуже. Ночью она скулила от боли, боясь разбудить уставшего Кента, только он не спал, притворялся. Терпел сколько мог, потом вскакивал и приносил воды и лекарства. Но все чаще ― просто воды.
– Ничего, ― стучала зубами о кружку Ласка. ― Ты не бойся, я скоро поправлюсь. Мне станет легче, Инок, правда. Только ты не ходи в «каземат». Даже если… Просто будь рядом. Я люблю тебя, милый, таким. Ты не меняйся, пожалуйста, не продавай им себя!
Лихорадка откидывала ее в подушки, она умолкала, с надсадным хрипом проталкивая в себя воздух. В доме пахло потом и смрадом. Кент был рядом, держался за тонкую руку, тщась передать хоть толику силы, открывал на рассвете окна, чтоб она истончившимся телом ощутила лучики солнца, пробивавшиеся сквозь тучи. Чтобы дышала весной. Притащил букет одуванчиков.
Он верил Ласке, пытался верить, поминутно вглядывался в лицо и ждал, что болезнь отступит. Ведь без веры что за любовь? Она всегда так говорила…
– Ах, Инок, ― прошептала изможденная Ласка, выныривая из бреда, ― какие чудеса мне привиделись. У нас дом и сад, и собака! И малыш, ты представляешь? Я смогла, у меня получилось. Прекрасная мечта, мой любимый, такая, что хочется петь. Послушай, мне стало легче, ты же видишь, я улыбаюсь.
– Кончается, ― закивала ведунья, приведенная Кентом к больной. ― Перед кончиной всегда легчает.
С мечтательной ясной улыбкой Ласка закрыла глаза.
Кент не выдержал, выпустил руку жены и помчал, не разбирая дороги.
Все потеряло значение: ее воля, его обещания. Долгие разговоры про права и фантазии. Жизнь в обмен на здоровье любимой, подумаешь, велика цена! Что это, жертвенность? Эгоизм? Времени нет разбираться!
Он продержался год. Он подслушивал ее сказки и мечтал у поручня о разных глупостях, выторговывая жене драгоценные баллы, но теперь у него не хватает мужества. Он не верит в радугу до небес, в единорогов и фей, он не может в это поверить настолько, чтобы всерьез захотеть. Потому что предел настал: он мечтает об одном, четко, ясно, с недопустимой концентрацией мысли.
Двери в «каземат», договор.
– Жрите, гады, берите меня, и пусть эта мечта застрянет поперек горла!
Лишь взявшись за липкий поручень, он понял, что чувства сбоят. Что на волне жгучей ненависти рождается в нем желание, беспощадное и несбыточное, стоящее жизни жены.
Ласка открыла глаза, поймала взгляд бабки-ведуньи, задрожала всем истощенным телом. Закричала от ужаса и понимания, сминая в пальцах букет одуванчиков.
И в этот миг раздался взрыв. Один, второй и еще.
«Чтобы всего этого не было! ― долетел отголосок заветной мечты, чистой, несбыточной, яростной. ― Это вам за Ласку, за Серого, за конвейер и за шоссе!»
В городе рушились «казематы».
