Надобно сказать, что одна пара глаз, слезящихся, воспаленных от ночной и дневной работы, принадлежала именно ему. Перегной Валерий Павлович, решительный и волевой человек, шестидесяти лет от роду (давеча по ранней весне вся подземная община имела честь гулять на его юбилее), а проще говоря, старпер, ибо редкая птица доживает нынче до столь почтенного возраста, хмурился.
Он то приподнимал одну бровь, то возвращал ее обратно на место, то прищуривал левый глаз, то складывал губы трубочкой, а через раз так и вовсе шмыгал носом, громко, от волнения позабыв о приличиях. Его седые волосы топорщились в разные стороны, лицо было помято ― очередная ночь прошла в думах о народе, да и разило от него неприятно. По его словам, ночью чисто случайно обрушилась полка с запасами в медчасти, пока он проводил ревизию, дабы не мешать дневной работе медсестры. Так вот, полку-то он поймал, но один пузырек разбился, окатив его брызгами. Он не сразу понял, что в том пузырьке, а как принюхался, распознал перцовку. Одежду он сменить, естественно, не успел, умыться тоже ― некогда было.
Перегной Валерий Павлович был худ, как тростина. Одежда на нем висела как на вешалке, сзади топорщилась, мялась и вид имела неопрятный. Зато руководителем был хорошим, ни бунта тебе за все двадцать лет, ни голода, ни холода не знали счастливые жители Бункера.
Да, пусть убежище было внушительным, со складами консервов и прочей снеди, теплицами, в которых росли овощи, пусть от холода спасала налаженная система отопления, да и бунт было нерезонно зачинать, так как Бункер был замурован глубоко под землей, и то ли в первый день заклинило механизмы, то ли еще что случилось, но за все эти годы открыть гермодверь не смогли, хоть и пытались неоднократно. Пусть. Но служил же он все эти годы верой и правдой своим людям, работал на их благо, заботясь о них изо всех сил. А тут на тебе, эти буквы на стене, нарисованные еще не успевшей до конца высохнуть черной краской. Буквы на желтоватой обшарпанной стене. Три буквы, складывающиеся в столь емкое и могучее слово, демонстрирующее всю силу русского языка во всем его многообразии. Слово смачное, точное, и, в то же время, имеющее столько значений. Им можно было бы выразить настроение, протест, восхищение, ругнуться и обозначить половую принадлежность к определенному роду, не согласиться с утверждением и развернуть любой спор на сто восемьдесят градусов. И слово это начиналось на букву Хэ.
– Это что значит? Это как понимать? ― бормотал Илья, верный соратник и друг Перегноя Валерия Павловича. Произносил он это уже раз десятый, но так как был ярым поборником за справедливость, потому и представлял в Бункере судебную власть в лице одного человека, то никак не мог смириться с подобным кощунством и осквернением их светлого незапятнанного мира. Точнее, светлого ровно до этого самого дня, а сейчас он всем своим справедливым нутром чувствовал, как сгущаются тучи, собираются под самым потолком, прячутся пока еще несмело в выбоинках и трещинках, но стоит им встретиться, собраться воедино, как грянет гром, который для изолированного Бункера может стать фатальным.
Росточком Илья не вышел, сказались гены отца и матери, ныне покойных почетных циркачей, зато компенсировал это тем, что раздался вширь и напоминал бочонок ― в таких его бабушка Агафья Федотовна в деревне засаливала на зиму огурцы. Огурцы были хрустящие и с жареной картошечкой шли очень хорошо. А ежели еще грибочки, да буженинку, да к чаю хлебушек из печи, щедро политый смородиновым вареньем из погребов, то вообще жизнь удалась. Имел Илья и лысину во всю голову, раньше-то была густая шевелюра, но неудачный брак и жена-кровопийца сделали свое дело. Волосенки выпали. Зато когда жена осталась снаружи, в Бункер не успела, тут-то Илья и вздохнул с облегчением и сразу понял, что его призвание ― быть судьей и делать этот подземный тесный мир хоть чуточку, но лучше.
С тех пор было закрыто пятьсот двадцать семь дел, результат был стопроцентным, подобной раскрываемостью не мог похвастаться ни один следственный комитет ни одной страны мира в прошлом. А сейчас Илья усердно, высунув язык, составлял протокол с места преступления, выцарапывая острым карандашом на огрызке бумаги одному ему понятные каракули. Дело было гордо названо «День с Хэ» или «Хулиганство на букву Хэ», но это для мемуаров, которые он тайно писал по ночам, а следовательно, тоже работал во благо будущих потомков денно и нощно, официально же дело называлось Делом номер 528.
– Это как понимать? ― повторил он в пустоту.
