Чайки ныряли в воду и выныривали с добычей, мелкая рыбешка в изобилии плескалась у самой поверхности. Похоже, остальным птицам было не до человека, но крюк Ганнон на всякий случай из рук не выпускал. Послышался шипящий звук трения, теперь уже оба каната, перекинутые через ветку, двигались медленно и с усилием. Ганнон подполз к краю и увидел, что к нему приближается лодка. Натужные стоны аторцев, поднимающих эту тяжесть, были слышны и наверху. Посудина была закреплена с двух концов и висела параллельно ветви. Когда она дошла до верха, дерево ударилось о дерево: перетянуть ее как Ганнона было невозможно.
Стараясь действовать как можно быстрее, чтобы аторцы не надорвались, юноша протянул крюк к носу лодки. Он тянул сидя, помогая себе ногами, секунда — и лодка стояла рядом с ним. Канаты юноша резать уже не стал и, честно повозившись с узлами, отправил их вниз. Он глянул своим провожатым вслед, аторцы быстро спрятали все свои вещи и направились прочь. Оглядываться никто не стал.
Ганнон положил крюк на место, столкнул лодку на воду и впрыгнул в нее. Раскачавшись, он едва не перевернулся. Суденышко оказалось небольшим и довольно легким, если не поднимать его на дерево, конечно. Внутрь заботливо положили огниво и несколько факелов. В отдельном свертке лежало с дюжину дурумовых ножей. Что ж, у него была лодка, она была на воде… на высоте молковой Черной Башни, а идти полагалось низом. Юноша взял в руки один из ножей, ему вспомнился Роннак и его раны. Нет, не та в шее, что стала для него последней, а рассказ о ране в боку, полученной под землей. Ему не верили даже свои, но подземник оказался прав, на удивление, во многом… И в то же время он дурно распорядился своей правотой.
Небольшое опоздание сыграло путешественнику на руку, ждать пришлось недолго. Чайки еще не успели осмелеть и снова проявить к нему интерес, как раздалось глухое урчание, которое юноша прочувствовал всеми костями. Птицы тут же метнулись прочь, роняя добычу, и полетели на восток – к морю. Со звуком, похожим на бурления в переполненном животе гиганта, вода в клене начала убывать, увлекая лодку вниз, внутрь ствола.
Влажные стены из древесины скользили вверх, а кружок света над головой медленно уменьшался. «Боннар бы точно захотел на такое посмотреть», — подумал Ганнон, оглядывая блестящую внутреннюю поверхность ствола. Он взял огниво и решил попрактиковаться, пока еще было светло. Искры высекались на удивление легко, можно было поберечь факелы до низа, где бы он ни был. «Так или иначе где-то он должен был быть», — подбодрил юноша себя. Дерево сменилось камнем, на влажной поверхности которого все еще отражался дневной свет, но через несколько десятков руббов последние блики исчезли. Ганнон нащупал факел и положил так, чтобы просмоленный конец выглядывал за борт. После нескольких попыток искры подожгли тряпицу и на стенах заплясали причудливые алые огни, отраженные от водной глади.
Юноша настолько привык к плавному движению, что, когда оно прекратилось, Ганнон дернулся и схватился рукой за борт, раскачав лодку. Свет факела создавал блики на сглаженных водой каменных сводах, будто сделанных из перламутра. Пещера была не выше двух руббов в высоту, но очень широкой. Освещения хватало, чтобы отчетливо разглядеть несколько темнеющих проходов справа, но все, что лежало дальше, скрадывала тьма. Ганнон задумался, какую же очевидную цель он сейчас представляет, — одинокий огонек посреди темноты, абсолютно дезориентированный и беспомощный. Оставалось только довериться отношениям аторцев с троглодитами, которые выглядели хорошо налаженными. Убить чужака можно было и проще.
***
Юноша смотрел на догорающий факел, гадая, долго ли придется ждать. Коротая время, он глядел то на пламя, то в окружающую тьму, после чего внимательно рассматривал световое пятно, что оставалось перед его взором и медленно рассасывалось, словно его поглощала чернота. Он успел повторить это трижды, но на четвертый раз огонек отказался сгинуть. Ганнон прищурился и заморгал, но ничего не поменялось: пятнышко света становилось все больше.
Вскоре внутри света проявились и контуры человека: бледный – совсем белый – долговязый мужчина держал в руке бутыль с жидкостью, светящейся холодным зеленым светом. Зеленые и оранжевые отблески играли на потолке, отвоевывая и снова отдавая территорию и отражаясь в абсолютно черных – будто лишенных белков – глазах троглодита. На его светлом лбу темнел уродливый, выпирающий шрам, похожий на раковину улитки. Черная борода и шапка волос оставляли видимыми только часть лба, скулы и острый, крючковатый нос. Он был одет в бриджи и жилетку, совсем как Аторец с пляжа, по виду они были сделаны на поверхности.
— Я от Габхи, — тихо сказал Ганнон: вспомнив наставления Ятты, он не стал упоминать ее имя.
