— Мне пора… Шел на уколы, а тут сразу две встречи: сначала тетя Вера, потом Надя. А я, как телеграф, новости всем перестукиваю. Встретил Надю: «Пойдем Ваську смотреть? Жаль, с Олегом они разминулись». А она, чудачка, в слезы: «Он и со мной разминулся…» Олег просто к ней зайти не успел, а она… Кхе!.. Не отпускай ее, Вася. Пусть с вами побудет. Тетя Вера и меня звала на сабантуй, но мой ресурс того… И на уколы надо.
Отковыляв к калитке, Елагин приподнял на прощание палку:
— Привет! Вопросов не задаю. Вижу, здоров! Остальное приложится. Так? Олег вернется, жду вас у себя.
Когда стих стук его палки, Надя торопливо зашарила в сумочке.
— Врачи толком не знают, что с Володей, — словно пожаловалась она. — Советуют не напоминать ему о войне. А сам он ничего о ней не рассказывает. Что-то страшное с ним случилось… С год в сибирском госпитале отлежал, потом мать увезла его — под свою ответственность. Но врачи бессильны и здесь. — Глядя в круглое зеркальце, Надя слегка припудрилась и встала. — До свидания, Вася! — сказала устало.
— Но…
— Ни слова! Ни слова! Олега я шесть лет ждала! И как же он так? А? Как с незнакомкой…
Я чуть не спросил ее: «Зачем же Володю, такого слабого, тревожить своей бедой?» А Надя будто мысли мои прочитала. Поднялась на цыпочки, чтобы стать вровень со мной, глаза в глаза, сказала тихо:
— Не бойся! Я не жаловалась. Володя не так меня понял. Плакать не собираюсь. Уже не могу. Разве у нас с Олегом такое впервой? Нет! Он давно закалил меня — бросал то в огонь, то в холод… И мне даже смешно — не веришь… Смеюсь над собой…
Ее плечи и впрямь вздрогнули точно от смеха, он всплеснулся в прищуренных ее глазах, вырвался из груди — толчками, прерывистый, словно дразнящий, и чем дальше, тем неудержимей, отчего и я поневоле растерянно улыбнулся.
Под этот почти беззвучный смех Надя и скрылась, а он все еще чудился мне, когда послышался тягучий, далекий зов матери:
— Васятка-а-а-а…
Зов долетел от нашего дома и не повторился. Со смены пошли рабочие — знакомая с детства картина. Захлопали калитки — ребятня помчалась навстречу отцам, а хозяйки, как на армейской поверке, выстроились у калиток. И началась перекличка:
— Полина, ты что раскосматилась-то? Шпильки не можешь купить?
Это жена длинного Захара Оглоблина Нина Николаевна, аккуратистка, уличная швея. Соседки к ней бегают за выкройками, за советами по хозяйству и все побаиваются ее придирчивых глаз.
— Чего удивляться-то? На что купить? Третью получку гроши приносит.
— Не говори! — несется и другой голос. — Когда над копейкой трястись перестанем?
Слова их летали над улицей, от дома к дому, как быстрые ласточки перед дождем, и вдруг — будто булыжники на мою голову:
— Ленка Протасова, поди, мильен скопила, и то трясется.
— Еще как! Из старого всю кровь выпила, за молодого примется.
— А разве Васятка вернулся?
— После обеда прошел. Верка сказала: не парень — орел!
— Мать курицей сделает!
Будто поверженный ниц опомнился я лишь от резкого, на команду похожего окрика:
— Капитан, вста-а-ать! Документы!
Вскочивший со скамьи и принявший привычную армейскую стойку, я был, конечно, смешон. Рослый парень в небрежно наброшенном на плечи выгоревшем пиджаке, войдя в палисадник, так и зашатался от хохота.
— Умора!
Его голова с нимбом жестких кудрей запрокинулась, широкое с приплюснутым носом лицо расползлось от смеха, через толстые очки уставились на меня шальные глаза. Узнав Зажигина, я отвернулся перевести дыхание, но оно мне чуть не изменило совсем.
Под окнами дома, вполоборота ко мне, скосив глаза в сторону, стояла в мерцающем сквозь листву свете девушка в коротеньком платье в горошек, туго перетянутом лаковым ремешком, и будто к чему-то прислушивалась. Раза два или три ее глаза словно случайно стрельнули и в меня, но так строго и даже сердито, будто я ей мешал сосредоточиться на чем-то своем.
Зойка и прежде частенько от всего будто бы отключалась — с легкой, чего-то ожидающей улыбкой, боковые ее мимолетные взгляды были тоже легкими и просветленными, поселяли во мне приятную созерцательность. Теперь Зойка смотрела и будто так, как прежде, и совсем иначе, точно гордилась и строгой фигурой своей, и зрелым девичеством; узнал я ее, пожалуй, только по нежному, с двугривенный шраму на тронутой загаром икре.
«Зойка!» Нет, я не окликнул ее, но губы мои сами растянулись в улыбке, когда припомнил, как нес эту сестренку — и не Олегову, а будто свою! — на руках, ревущую в голос, после того как, целясь в бревно, она промахнулась и всадила в ногу тяжелую железную скобу.
— Зойка, здравствуй! — вымолвил я наконец.
— Здравствуй, — вяло обронила она и тут же скрылась в доме.
— Ха-ха! Ха-ха! — Зажигин не рассмеялся, а словно в ладоши прихлопнул. — Умора! А мне представляться не надо? Узнал? Могу и представиться: уездный учителишка. Раб этого дома… Куплен не за сребреники, а за монету мягкую — пух души, дурман обаяния…
— Николай! — донесся с террасы строгий девический голос Зойки. — Не паясничай!
