— Рад бы, да не могу. Не жизнь, а потеха! — Бледно-голубые глаза Николая озорно лучились. — Проклинаю день, когда повстречал в Сибири Олега. Он, как говорится, и спас меня — так поступают советские люди! Глядишь, давно бы Колька Зажигин отдал концы, дал дуба, сыграл бы в ящик — как там еще?.. И не терзался б теперь от благодарности. А то как уличный пес: кто накормил, погладил, за тем и потащился. Аж руку лизнуть благодетелю хочется!
— Уймись, Николай! — уже гневно крикнула Зойка.
— Айн момент! Думаешь, Васька лучше меня? Ха-ха! Ха-ха! Как бы не так! Небось сюда, домой не заглянув, притопал.
Зажигин сгорбился, взял меня под руку и с таинственным видом усадил на скамью.
— К Зойке сейчас не подступиться, — прошептал, подсаживаясь ко мне. — Сердитая — до ужаса! Из-за Олега. Он всю ее перемутил… При мне было. Я последним вас провожал — помнишь? — и первым его встретил. Случайно! Зашел на вокзал за газетами и обалдел — Олег! Он и телеграммы не отстукал о приезде, как с неба свалился. А у Зойки Петька Щербатый, бывший сосед ваш. Он к ней как приклеенный, еще с Сибири. Не то чтоб влюбленный, отцы ж между ними — стена! А так…
— Сплетничаешь?! — Зойка показалась в окошке дома и чем-то в Зажигина запустила.
Тот увернулся, со смехом отскочил к калитке.
— Третий лишний, Зоинька? Вас понял. Ха-ха!.. Оревуар — тире — до скорой встречи! — Николай хотел сделать игривый жест, но споткнулся о порожек калитки и уже с улицы крикнул: — Я заскочу как-нибудь, Васька! А ты в школу ко мне загляни. Она на том же месте!
— Какой он стал, Зажигин… — сказал я, тяготясь до странности строгим и будто отрешенным взглядом Зойки.
— Какой? — Она слегка повела плечами. — Обыкновенный. — И отступила в комнату. — Что ж под окном? Заходи в дом.
Но задержала меня Зоя на террасе, встав у окна и глядя куда-то в сад.
— Ну что ты смотришь? — задев меня мимолетным взглядом, она покраснела, заперебирала чуткими пальцами связку дешевеньких бус. — Изучать будешь? Судить, как и Олег? Тот, еще нога за порогом, с допросом: как живешь, для чего, почему дальше не учишься? В фельдшерицы навек записалась?.. Сразу всю душу взбаламутил. Я далее разревелась. Ведь было так: он не пишет — мать в слезы: «Погиб!»… Я креплюсь, утешаю, боялась, камнем стану… Думаете, только у вас был фронт?!
Ее глаза впервые открыто задержались на мне, но легкая зеленца их не разлетелась, как прежде, веселыми «кузнечиками», а снова отплыла к саду. Передо мной была незнакомка. Копешка светло-русых волос над выпуклым лбом сужала и удлиняла ее слегка вскинутое, обостренное лицо с тонкими черточками прямых бровей, с чуть вздернутым кончиком носа и спокойной линией рта. Вся прежняя Зойкина живость теперь словно бы спряталась внутрь, и только руки ее то неспешно всплывали от связки бус к прическе, то охорашивали платье или устало опускались, чтобы вскоре все повторить сначала.
— Ну, что ты смотришь?
Встав коленом на табурет, Зойка одернула платье, окинула меня быстрыми боковыми взглядами и вновь отвернулась к окну с явным пониманием: это даже необходимо, чтобы я, как завороженный, ее рассматривал. И я смотрел на нее, как не смотрел еще ни на одну девушку в жизни, удивлялся чуду ее двадцати лет и будто со стороны видел, как и сам от возникшего тепла в груди расползаюсь в улыбке, как чуть ли не шепчу ей что-то глупое: «Зойка, Зойка… Это — ты, а это — я… Это — мы, мы тут снова…» И все это я действительно в себе чувствовал, но выдохнул лишь одно:
— М-м-да!
— Что? — Зойка вдруг покраснела. — Вот ты какой стал!
— Какой? — И я почему-то смутился.
— Ладно! — Она разом пригасила короткий смешок. — Разговоры потом. А теперь — самовар! Скорей надо самовар ставить, а то от мамы влетит!..
Она не успела. Увешанная сумками, на крылечко уже поднималась тетя Вера.
— Где вы тут? — крикнула с порога. — Самовар не готов?
Весь тот вечер я провел у Пролеткиных. Память о нем — память о празднике, первом торжественном празднике моей души, а говоря точнее, и второго ее рождения.
Тетя Вера заявилась неузнаваемой, без тени усталости, с вдохновенным лицом, веселыми глазами.
— Зойка, за водой! — командовала она. — Да принеси от реки, ключевой! А ты, Васятка, в сарай! Испытай, как мы в войну в одиночку от одного бревна дровишки добывали. — А сама вдруг запела — сильно, в голос, словно уже насиделась за столом:
Зойка даже попятилась.
— Мам, ты что?! Вся улица сбежится!..
— А мне того и надо! Или права не имеем? Гулять нынче будем!
Посреди сарая лежало толстое длинное березовое бревно, словно обгрызенное с торца. Я скинул китель, поднял топор и стал мерекать, как к нему подступиться. Рубить на части — бог знает сколько провозишься. Ударил вдоль — только жалкую щепочку вывернул.
— Что? Загадка? — В сарай заглянула тетя Вера.
— Распилить бы сначала.
