— Факт! Да когда, кому? То Зойка на работе, то я. Так вот и тюкали. — Она бросила мне полотенце. — Иди-ка лучше освежись на речке, а щепочек для самовара я и по двору наберу.
Совет ее запоздал. Дом Пролеткиных уже превращался в знакомый мне с детства дом открытых дверей.
— Где Васятка-то? — донесся с террасы голос жены Терентия Хватова. — Хоть взглянуть на него. Своих-то не дождалась… Ни Минькю-у… Ни Сенькю-у… Ни Санькю-у — все там полегли… А я живу… Зачем?.. Ох, Вася!..
За ней пришли еще две матери, потерявшие в войну сыновей. Они, деликатно удерживая слезы, засморкались в передники и, глядя на меня глазами, полными тоски и печали, вспоминали своих Мишку или Яшку, Ваньку или Сережку. Не тетя Вера, быть бы панихиде! Она тормошила женщин, настраивала их на иной лад.
— Ну чего ты? В дом проходи, посидим все вместе, споем…
Женщины веселели и убегали, кто за огурчиками еще от прошлогодней засолки, кто за капустой или заветным куском сала. Принесли и мутного, тайно сваренного самогона, старенький патефон.
Испуганно озираясь, появилась и моя мать, сев боком к окну, чтобы следить за своим домом. Меня словно бы не заметила. А я, забытый наконец в этом многолюдье, снова приковался взглядом к Зойке.
Она переоделась в белое платье — рукавчики фонариками, лицо согрела неяркой улыбкой, чем-то напоминавшей улыбку Ивана Сергеевича, и, неспешно хлопоча оголенными руками над незатейливым столом, словно отдыхала душой в привычном ей с детства обществе, сразу став похожей на ту чуткую Зойку, которая, прислушиваясь к чему-то в себе, слышала всех, кто был ей близок, — слышала и меня.
— Ну что ты смотришь? — в который раз спросила она, встретив мой взгляд, и легонько повернула меня за плечо к двери. — Терентий Хватов пришел, узнаешь?
Степенный «бог коленчатых валов» здорово поседел, на смуглом лице белоснежная щетинка коротко остриженных усов, отчего и глаза его тоже вроде бы обесцветились, подвыгорели. Припав на ногу, ушибленную в цехе заготовкой, склонив к плечу голову, Терентий Матвеевич застыл в дверях. На меня сразу скосил взгляд, но поспешил отвернуться к тете Вере.
— Старуха моя тут? — крикнул с деланной молодцеватостью.
— Старуха? — Тетя Вера переспросила строго, даже с осуждением и вдруг, приняв его тон, молодицей вывернулась из-за чьей-то спины, манерно взяла Хватова под руку. — А зачем тебе твоя старуха? Забыл, как на станции Тайга ночку коротали?
Сердце сжалось: они «играли» передо мной, перед всеми, благородно отвлекали нас от того, что неизгладимой печатью пометило Хватовых, — гибели их трех сыновей. Они старались не портить праздничной минуты. И Зойка — тоже. Потянув меня за рукав, чтоб нагнулся, она горячо зашептала:
— Ой, жуть! Сколько мне было-то? Четырнадцать… От мамки ни на шаг. И вдруг слышу: «Верка с Хватовым от эшелона отстали!» Я в рев! Мать-то выскочила с ним за кипятком. Думали, простоим в тупике, как обычно, полдня. А тут, как назло, паровоз сменили — и айда! Остались они на морозе в чем выскочили, даже без пальто. Нас догнали уже в Красноярске, с чайником, в рваных телогрейках — железнодорожники утеплили. Тогда напарник Хватова, дядя Захар Оглоблин, меня все смешил, чтоб не ревела… Да вот он!
Зойка снова кивнула на дверь, где вытянулся долговязый, под притолоку, с узкой и лысой, как кабачок, головой, Захар Федотович, удивлявший нас раньше тем, что мог спокойно катать по ладони раскаленный уголек: кожа его, намятая металлом, огня не чуяла. Оглоблин помигал крохотными глазками, двинул кадыком по шершавой шее и сразу уловил заданный тон:
— Что за шум?
— Еще один рыцарь! Проходи, проходи! Да не заблудись, как прежде, бабий угодник! — откликнулась тетя Вера.
А Зойка снова прошептала мне:
— Завод-то на голом месте пускали… Жуть… Зима, морозы, руки к металлу пристают. А Оглоблин на монтаже оборудования, самая запарка. Суток трое не выходил с площадки, а потом, когда закрутила метель, отпустили поспать. Пурга и сбей его с пути: ввалился среди ночи в женский барак, плюхнулся где ни попадя. Утром проснулся — одни женщины! Смеху было! А главное…
Замолчав, Зойка толкнула меня плечом — на нас, слегка раскинув длинные руки, надвигался Оглоблин.
— Васька! Мать честная!.. — Он сгреб меня в охапку и чуть-чуть оторвал от пола. — С возвращением! — прогремел на всю комнату. — Эка, вымахал! И ордена у тебя!.. Чего ж планки носишь? Позвенел бы перед нами — заслужил! Ну, ты к нам домой непременно загляни. Люблю поговорить!.. Да!.. А наследника-то моего не видал? Еще нет? Постой! Ты небось и не слыхал, что Нинка-то моя разрешилась? В сорок пять лет — и на тебе: сын! Уже и не ждали…
— Захар! — строго окликнула его жена.
Но остановить шумливого Оглоблина, когда он в ударе, дело невозможное. Он лишь попытался — и то безуспешно! — унять свой заполнявший всю комнату голос:
