— Нагляделся на Федора? — Быстрым ответом и взглядом она подтвердила, что уловка моя удалась. — Кто же он, как не князь удельный? Когда из Сибири вернулся, еще держался человеком. В цехах тогда ветер гулял, а с фронта эшелон подбитых танков пригнали ремонтировать. А как? На чем? Кранов нет, станков не хватает. Из-под снега выкапывали старые да калеченые, — что в Сибирь не нашли нужным везти. Ремонтировали сразу и станки для себя, и танки для фронта… Откуда знаю?.. Парень ходит на перевязку, стопа у него мокнет, тогда в цеху и отморозил. Ставили они для обогрева бочки с мазутом, да от него копоти больше, чем тепла: цех-то с полкилометра длиной да под дырявой стеклянной крышей… И Федор тогда наравне со всеми вкалывал. И танки пошли из ремонта, и оборудование раздобыл, и людям то валенки, то новые телогрейки доставал — быстро сумел цех на полную мощность пустить. Федор орден за это получил, гремел на весь город. Ну и как опьянел с тех пор — любой ценой ему надо теперь быть первым, над людьми возвыситься. Будто осатанел — мама верно оказала. А тут еще водка. Он и раньше попивал, а как Степки не стало, дня без этой отравы у него не проходит. А всякие прохиндеи этим и пользуются, чтобы для себя побольше урвать. И не Федор их, а они его в своих руках держат, творят что хотят…
Зойка вздохнула, подняв прутик, почертила им по земле.
— Олег?.. На Олега я в первые минуты нарадоваться не могла — просветленный, веселый, уверенный: «Учиться, только учиться — и никаких гвоздей! Всю войну об этом грезил!.. Три года, пока университет дошибу, перебьемся как-нибудь с едой и одежонкой, а потом… Потом займусь высокой наукой!..» Не смейся, Вася!.. Показал мне свою курсовую работу: «Коллектив и личность». Интере-есно-о!.. Понимаешь, люди, говорит, только думают, что каждый из них сам по себе. И часто не видят, чем и насколько друг с другом связаны, что все они общность. И вот если камень в воду бросить, то от него побегут круги, так и от каждого из нас: пусть незаметно, пусть самую малость, но что-то меняется в мире. Здорово, да? Его работа понравилась в университете. Один профессор, старый большевик, письмо Олегу прислал. Написал, что Олег мыслит свежо, самостоятельно. И что курсовая эта может стать основой не только будущего диплома, но и диссертации. Аспирантуру ему прочит и свое руководство предлагает. Представляешь? Мы втроем уже прикидывали, как проживем, когда Олег уедет учиться в Москву, А потом… Потом Петька Щербатый пришел…
Зойка снова наклонилась с прутиком к земле, что-то там крест-накрест перечеркнула и неожиданно выпрямилась, посмотрела на меня изумленно, даже с испугом.
— Ва-ася-я! — протянула вдруг, — Я сама, выходит, и виновата, что Олег враз так перевернулся, будто на все сто восемьдесят градусов. С меня началось-то! Еще в Сибири…
Началось с того, что в тамошней школе, где из-за наплыва эвакуированных учились в три смены, теснясь по трое на партах, Зойка в толпе незнакомой ей ребятни приметила Петьку Щербатого. Они были одногодками и независимо от нас с Олегом по-соседски знались даже в ту пору, когда Петькина мать прокляла Пролеткиных — за смерть мужа, за поломанную жизнь; тогда Петька из своего огорода в Зойкин даже «метро» прокопал под забором, чтобы тайком от всех переправлять к ней записки. А тут, встречая ее, делал вид, что незнаком.
Может, потому, что был донельзя худющий и бледный, кожа, кости да глазищи угольями. Дистрофик дистрофиком; Зойка в эвакуации на них нагляделась. Вот-вот начнет пухнуть с голода, а потом где-нибудь на улице подберут его окоченевшим, как подбирали в ту первую военную зиму других.
На улицу Петр почему-то после уроков никогда не выходил. Зойка и не выдержала — остановила его:
— Ты где живешь? Почему меня не узнаешь? Может, нам по пути?
— Я в школе живу, — признался Петр. — В своем классе.
— А мать?
— При чем тут она? — Петр отвернулся. — Лучше умру, чем жить по ее.
Оказалось, мать его устроилась куда-то буфетчицей, сошлась с пьяницей, в доме дым коромыслом, и Петьке противно домой заявляться. За то, что моет полы, колет дрова, топит печи, школьный сторож с уборщицей, его тайком в школе и приютили, подкармливают кое-чем.
Зойка все это пересказала своей матери, та — Терентию Хватову, а он и придумал:
— Один ему путь — к нам, в ремесленное. Иначе пропадет, золотая рота…
После училища Петр на завод, фрезеровщикам, годы вышли — на фронт. Зойке писал письма, писал и из госпиталя — был ранен в руку. А в поликлинику к Зойке пришел уже с заводским пропуском. Хватов порекомендовал Щербатого в отдел кадров — инспектором: следить, чтобы в цехах, как надо, принимали и использовали выпускников ремесленных училищ — сотнями их присылали отовсюду на набирающий прежнюю силу завод.
Петр был тогда весел. Хотя и стал инвалидом, тяжкий камень, что носил в себе из-за отца, после фронта, кажется, навсегда выбросил. Поступил в вечерний техникум, сразу на третий курс, в общежитии неплохо устроился. Еще раза два заглядывал он к Зойке в поликлинику, а потом заявился к ней домой, совершенно убитый:
