Тетя Вера хотела выйти к новому гостю на улицу, но тот уже встрял в дверях. Ковригин раздался вширь. В плечи ушла короткая шея, расплылись щеки, а глаза сузились; из-под усталых, красноватых век оглядывали они наше застолье мрачно и подозрительно, будто осуждали. Задержались они и на мне, и на Зойке, но, сняв с лысой головы полотняный картуз, Ковригин слегка поклонился лишь тете Вере.
— Здравствуй! Ваську встречаете? Я уже видел его, на станции. А к тебе, Вера, я по делу. Выдь на минутку.
— Выйти? Зачем? — Тетя Вера разглядывала Федора уже с привычной насмешкой. — Тут свои, секретов нет. Или отвык от нас? И какие же это дела за минутку-то делаются, а? — Она подмигнула женщинам, те отозвались смешками. — Прошел бы к столу, посидел бы с нами. И Степку помянем… Сам говорил: он во всех письмах Васе с Олегом поклоны слал…
— Не до сидений мне. — Федор отвел взгляд в сторону. — На завод еще надо, замминистра на днях в цех к себе ожидаем… А где же Олег? Почему не с вами?
— Олег в Москве. В ЦК… — Тетя Вера снова подмигнула женщинам. — С ним ведь спорить не то, что со мной… Чего меж вами произошло-то?
— В ЦК?!
Федор напялил было картуз, чтобы уйти, и стянул его, услышав, как, отходя к столу, тетя Вера проговорила:
— А о деле твоем и толковать нечего! Без тебя знаю: завком по лагерю заседал — что ни лето, одна песня… Только я еще осенью предупредила: в лагерь больше ни ногой! Свет на мне, что ли, клином сошелся? Молодых полно, образованных. Зачем мне теперь с четырьмя-то классами такое хозяйство на себя вешать? В тюрьму чтобы сесть? Не хочу!
— Вера! — почти взмолился Ковригин. — В лагере после строителей раскардаш. Столовую новую, летних домиков еще поставили; за лето тысячи три ребятишек пропустим. А через неделю уже первый заезд. Судили, рядили: кого в завхозы? Кто быстрее блеск наведет? Все в один голос — тебя! Вот мне и поручили — уговорить…
— Не ври! — жестко перебила его тетя Вера. — Сам вызвался, мне все рассказали.
— Пусть сам, — согласился Ковригин. — Но почему? Знаю, иголка не пропадет, крошки никто у детишек не стянет…
— А ты-ы?! — с угрозой обернулась к нему тетя Вера. — Не ты ли прошлым летом, стоило мне из лагеря отлучиться, привез начальство московское, своих дружков закадычных, да на лоне природы пир закатил, как у себя дома?!
— Ну, знаешь! — только и пробормотал Федор, а, выйдя на улицу, крикнул: — В десять от парткома машина! Директор с парторгом тебя будут ждать… Не забудь — в десять!
— Провалился б ты в тартарары! — в сердцах воскликнула тетя Вера. — Прохиндей! Как Степка погиб, думала, правда, отцовское сердце заговорило, переменится Федор. А он, стоило из Сибири уехать, еще пуще к власти стал рваться. Прямо осатанел, с людьми здороваться разучился. В цеху — как князь. Да трус он! Из-за меня, что ли, сюда заявился? Из-за Олега! Нахамил ему при людях, а теперь испугался… Тьфу!
Тетя Вера даже сплюнула, чтобы покончить с неприятной темой, но тут вдруг из-за стола поднялась моя мать.
— Вера-а-а! Да что же это тако-ое? — нараспев, с испугом протянула она. — Он же како-ой начальник?! А ты с ним как?.. Господи…
Мать перекрестилась, и лицо ее было таким ошеломленным, что все развеселились.
— Ленк, а Ленк, а ты б, наверно, его под божницу? А? — ехидно спросил кто-то. — Почетным гостем?
— Гостем? — аукнулось тут же. — А бывали у нее гости-то?
Мать, поджав губы, катала пальцами по столу хлебный шарик, словно и не ее обсуждали, а потом, взглянув в окно, заспешила.
— Спасибо за угощение… Мне пора…
— Куда ж ты? Куда? — Тетя Вера заступила ей дорогу. — В кои веки выбралась и… Ну, Ваську мы не отпустим!
— У него свой ум. — Мать сердито задвигала локтями. — Дом брошен. На дворе стемнело.
— Кукушки закуковали, — подбросил кто-то.
— Молиться пора.
Мать зашуровала локтями еще бойчее, хотя ее уже никто не задерживал, и ушла.
— Во суббо-о-ту-уу, эх, в день нена-а-а-стный, — во весь голос завела тетя Вера.
— Не-е-ельзя в поле, — песню с жаром и даже лихостью поддержало все застолье.
Я, наверно, слегка захмелел. Когда Зойка встала и перешагнула доску, положенную на табуретки, чтобы всех усадить, мне показалось, она шагает в бездну. Я даже окликнул ее:
— Стой, ты куда?
Но Зойка исчезла. Вслед за ней и я улизнул в палисадник. Она стояла, прислонясь спиной к венцу дома, — тонкая, прямая — и отрешенно смотрела на звезды.
— О чем задумалась?
Зойка шумно вздохнула.
— А что, нельзя? — ответила насмешливо. — Как будто только вам с Олегом можно думать, а мне не о чем. Да я в одних думах и живу — как во сне, еще с войны. Все застыло во мне от них. Ждала — вернется Олег, откроюсь ему, и станет легче, опять задышу. А он… Да разве к нему сейчас подступишься? Он и с Надей-то не разберется никак, измучил и себя и ее.
Зойка отошла к скамье, кивком и взглядом позвала и меня — как на свидание! Вернее, так ее знак пожелалось истолковать мне, и я наугад, с надеждой Зойку разговорить, продлить наше уединение, поспешил спросить:
— Когда же Олег успел схватиться с Ковригиным?
