Мне надоело быть испытуемым, а что-то сулящие взгляды Ирины будоражили. Захотелось сказать свое, необычное, и я… припомнил цитату из Олегова блокнота.
— Вот, о привязанностях… Есть у Гольбаха…
— Кто такой? — насторожилась Олимпиада Власьевна. — Еврей?
— По-моему, немец, но жил во Франции. Его главный труд сожгли по решению парламента.
— Не знаю, не знаю! — Олимпиада Власьевна недовольно затрясла головой. — Люди часто засоряют мозги всякой чепухой. А потом от безделья в этом хламе копаются. Так что же твой философ изрек?
У меня уже пропала охота звать на помощь мудреца. Но Ира вновь дотронулась до моей руки.
— А правда, что?
— Ну, приблизительно так… Чтобы наше счастье было прочно, мы нуждаемся в привязанности и помощи окружающих нас людей; последние же согласятся любить и уважать нас, помогать в наших планах, работать для нашего счастья лишь в той мере, в какой мы готовы работать для их благополучия.
Ира обласкала меня тайным взглядом сообщницы. А Олимпиада Власьевна повернулась ко мне спиной.
— Как хотите… Я без этой премудрости век прожила! Главное — здравый смысл, трезвый взгляд на вещи. Ничего не приукрашивать и надеяться только на себя. А ежели и на что кроме, то не на привязанности… На связи!.. Так что же вы не кушаете? Тут и жаркое, и холодное. Чего не хватает? Я вот как-то подумала: чем мы хуже прежних дворян живем? Что они ели? Помните, у Пушкина? «Бутерброд не лезет в рот, пастила не хороша без тебя, моя душа». Так, что ли, Рая? Подумаешь, бутерброд, пастила! По мне, чтобы стол был отменный. Самой-то чревоугодничать фигура не позволяет. А как другие едят, смотреть люблю.
Но, пригласив нас к столу, Олимпиада Власьевна вдруг сникла, огрузла.
— А ведь надо в эту проклятую деревню ехать! — сказала, обратясь к Раисе. — Предупредить бы Елагину, что Ирку встречаем, может, кого-либо послала вместо меня… Да, не привыкла я кланяться! Не умею в подчиненных ходить! Хоть маленькую, да свою волю имела. А тут… — И словно ее подхлестнули: — Кто по эвакуациям мотался, а кто здесь отсиделся. Теперь, как короли, на тронных местах.
— Вам, Олимпиада Власьевна, предлагали другую школу, — нагловато вставил Хаперский, продолжая свою непонятную игру.
— Другую? А зачем мне другая-то? Пусть вернут старое место! Нет, Вася, честно-то сказать, что же это получается?.. Немец — к городу. А мне сидеть и ждать указаний? Каких? Да меня б первую к стенке повели! Врагов и завистников было — не счесть! Винтовку брать? Не удержу ее. Так я в свою квартиру школьную уборщицу прописала — и на завод: «Возьмите с собой!» И потащила свои кости в Сибирь! Все бросила! Все! А кое-кто и не думал с места трогаться. Отсиделись. Хорошо, немец сюда не дошел. А то и служили б ему! Тьфу!..
— У Елизаветы Александровны большой авторитет в городе, — гнул свою линию Аркадий. — О ней даже «Учительская газета» писала… И портрет помещали…
Олимпиада Власьевна вся подобралась, однако ответила Хаперскому ледяным тоном:
— А ты меня не подстрекай! Может, я и не о ней говорю. Ишь какой догадливый! У меня свое разумение. А тебя насквозь вижу.
— Зачем же подстрекать? — возразил Аркадий. — Я отдаю Елагиной дань. Ее не только как директора ценят. За честь считают в доме ее побывать.
Чечулина все-таки не выдержала.
— На какую только пакость люди не поддаются!.. Ладно! Ты-то зачем снова припожаловал к нам, Хаперский? Из любопытства или с расчетом? Я ж понимаю: Протасов — ширма.
— Какой же расчет? — Аркадий пожал плечами. — Давно хотел зайти. Должник ваш. Не забуду, как вы меня на ноги поставили.
— Скажите-ка! Помнит… — Чечулина усмехнулась. — Рая, а куда ты расписание автобусов задевала? Надо ехать. А то ведь эта барынька отчет потребует: «Как съездили?» Все ведь ради кокетства затевает. Чтобы выделиться. Шефство городской школы над сельской… Никто и не просил об этом. Никто не подсказывал! Все выдумки показушные. А в школе разболтанность, никаких авторитетов! На урок идти страшно… Того и гляди, какой-нибудь сопляк начнет свое мнение высказывать… И как я поеду? Мешочники, молочницы — отвыкла!
— А далеко ли вам ехать? — все с той же холодной вежливостью осведомился Аркадий. — Я бы мог машину достать.
— Директорскую небось? Еще арестуют в ней!
— Могу и проводить…
Олимпиада Власьевна быстрым взглядом переадресовала эти слова старшей дочери, та опустила глаза.
— А что, мама? — сказала с состраданием в голосе. — И я провожу.
— Так я мигом! — Аркадий преобразился. — Через дорогу перейти! Редактор мой друг, не откажет.
Забыв о нас с Ириной, Олимпиада Власьевна зашепталась с Раисой. А Ира, отойдя к окну, поманила за собой и меня.
— Жарко нынче, — сказала чуть слышно Ира, осторожно взбив мягкие волосы. — Мама теперь раньше завтрашнего вечера не вернется. А может, и ты меня куда-нибудь увезешь, Вася?
— Жаль, машину мне не подадут… — Я принял ее слова за шутку. — Если только лодку…
Но Ира не шутила. Покрутила пуговицу моего кителя и шепнула:
