Она усадила меня в уголок дивана, сама вжалась в другой. Потом, спрятав щеки в ладошках, ткнулась локтями в колени и рассмеялась — горько, будто заплакала.
— Ой, дура я, дура! Какая же дура! — Она выпрямилась, откинулась к спинке — строгая, даже суровая. — Ты меня, Вася, не осуждай. К тебе отношусь я особенно. Когда встретила на улице этого… Аркадия и он сказал, что ты в городе, душа будто оттаяла. И сразу вспомнился класс. Ты с правой стороны — вечный за мной наблюдатель… Да-да, не отпирайся, замечала. С другой — Володька. Головы из-за вас повернуть не могла. Вспомнила, и стало мне так хорошо, будто вернулась в детство. Ой, как же все было просто и мило! Всегда бы так!..
Ира прикрыла глаза. А я не знал, как и о чем с ней разговаривать.
— Записку мою помнишь? — спросил наугад.
— Записку? — Ира встрепенулась. — О чем?
— Ну… Мне казалось…
— Правда? — В глазах Иры заиграли светлые лучики. — Почему же я ее не видела?
— Меня тогда вызвала твоя мать…
— Ах, мать! — Лицо Иры как-то осунулось. — Представляю. Она мой дневник и учебники каждый вечер перетряхивала, искала записки.
— Вот, вот… Мы с Олегом ее в дневник тебе и подложили…
— С Олегом? А он тут при чем? Ах, это он тебя научил?
— Он…
Глаза Иры блеснули голубизной.
— Хороший он, Вася, правда? Настоящий! Раскрепощенный! За таким бы… Жаль, что не смогу с ним быть вот так, как с тобой.
— Отчего же?
— Отчего… — Ира скосила глаза в сторону. — Он сразу, Вася, поймет, какая я никудышная… И не смотри так удивленно. Это с виду я вроде прежняя, своя. А внутри, — в душе, Вася, все чужое… Я не для таких, как ты, как Олег, как Володька… Да, да, и Володька! Тот, конечно, по доброте душевной со мной терзался бы всю жизнь, а вы бы не вытерпели. Вы б меня бросили!
— Ирочка? Что ты? Да я…
Она показалась мне такой близкой, что голос дрогнул от желания сказать ей об этом. Но Ира остановила меня.
— Нет, нет, Вася! Пойми правильно. Я не отчего-то особенного к тебе так рванулась. Ничего этого нет. И не будет. Не может быть… Во мне не осталось ничего настоящего. Понимаешь? Вот, может, ты слышал, обо мне говорят, что я низко поступила с Елагиным? Будто, как его ранили, я к другому… К Аркадию… Неправда это. Я не притворялась перед Володей! Мне было приятно получать его горячие письма, знать, что он любит меня. Но он не стал моим одним-единственным. Понимаешь? Такого я и не жду, Вася. Я увлекаюсь на миг, и тут же — обратный ход, разложение целого на части. Для меня нет хороших людей вообще — самих по себе. Есть полезные и бесполезные, крепкие и слабые, от которых, как говорится, что-то можно иметь, воспользоваться их карьерой. Я такая, такая… Я знаешь кто? Я как сирена — увлечь способна, но обогреть — нет!..
Она уронила руки на колени. Я потер лоб, силясь понять Иру, помочь ей.
— Ты что-то путаешь… Наговариваешь на себя! Ты просто мрачно настроена.
— Нет, Вася, нет! — Ира поднялась и принялась поправлять у зеркала прическу и платье. Пригладила пальцами тонкие брови и вдруг, подбоченясь, тряхнула светлыми локонами. — Куда же ты, рыцарь, меня поведешь? Где твоя лодка? Или ладья?
Я растерянно встал:
— Лодка?! Не… не знаю. А ты всерьез? Или так… А может, тебе и не хочется?
— Ой, милый Вася! — тихо засмеялась Ирина. — Какой же ты все-таки славный! Мне хочется, Вася! Очень! Ты покажи мне свой мир…
— Свой мир?!
Снова присев на диван, она стала подпиливать длинные ногти.
— Испугался, глупенький?.. Будто не знаю, что мир твой сейчас — это все, что с тобой, да хаос в душе. Так? Ха! Или думаешь, я прошусь к тебе в гости? Ой, нет! О твоем доме, я кое-что слышала. Мне и тут, в милой обстановочке, и то… — Она задумчиво погладила щеку. — Мне много надо, Вася! Ой, много! Как злой пушкинской старухе! И… коль так все у меня повернулось, свое возьму. Ох, несладко будет тому, кому я достанусь, Вася! Ох, несладко!..
Я рассмеялся. С красивым спокойным лицом Ирины никак не вязались эти зловещие пророчества.
— Ты просто чернишь, наговариваешь на себя…
— Зачем? Чтобы отпугнуть тебя? Да с тебя нечего взять, Вася! Вы с Олегом люди чести, долга. Вы рыцари! А может, и провинциальные донкихоты… Вы другими не станете…
— Но… — Я все еще надеялся, что это игра. — Ты говоришь так, будто хочешь иного, да не можешь.
