— Не могу, Вася. И наверно, не хочу. Видно, сломалась я, Вася, уступила силе. Помнишь, в школе? Я как замороженная была. За мной неотступно следила мать. Я кожей чувствовала повсюду ее предостерегающий взгляд. Потом… эвакуация. Я, как все, хотела на завод. Я б смогла — молодая, крепкая. Мать: «Нет! Кончай заново десятый класс. Стань отличницей. В Москву отвезу, в университет поступишь». Взяла к себе в школу старшей пионервожатой. Сидела два года в десятом классе, получила отличный аттестат. И вот Москва. Общежития нет. Сунула меня на квартиру к знакомому доценту. Чуть в ножки не кланялась. Доцент говорит: «Единственно, куда могу устроить, на философский». Ой, Вася, меня в могильный холод бросило. Я и слова-то этого толком не понимала — «философия», знала, премудрость какая-то. Мать, конечно, настояла, определила. Не уехала, пока меня, как выражалась, «в приличный круг» не ввела… Ой, Вася, что это за круг! Но я о нем рассказывать не буду, слишком долго… И попала я в этот круг и докатилась до диплома. Распределили в Сибирь. Мне бы тут поступить как люди. Но снова мать. К тому, к сему — и у меня уже свободный диплом. Сейчас привезла меня сюда. А тут знаю, что будет… Проведут преподавательницей в институт, а о заочной аспирантуре мать еще в Москве договорилась.
— М-да… Скверно…
— Что скверно? — Ира удивилась. — Быть кандидатом наук? — И рассмеялась. — Ой, миленький Вася! Совсем я тебе голову заморочила. А не за тем позвала. Захотелось прикоснуться к чему-то тогдашнему, светлому, душой отдохнуть. Ну ладно, рыцарь! Разговоры в сторону. Увезешь меня или нет? А? На лодке так на лодке! Только не утопи, гондольер!
— А плавать умеешь?
— Ты что? — удивилась Ира. — Я воды боюсь.
— Ладно! — Мне стало нечем дышать, захотелось на воздух. — Только захвати документ, чтобы лодку выдали. Мои в кителе остались.
— Я и еще кое-что захвачу! — Ира примерила перед зеркалом легкую газовую косынку. — Возьми в прихожей рюкзак. А я скоро.
Она вернулась с подкрашенными губами, в красивых модных туфельках. Я уставился на нее.
— Что, на каблуках нельзя? А! Наплевать!
Она крепко подхватила меня под руку, на лестнице осведомилась:
— Не боишься, если так по городу пройдем? В конце концов, мы одноклассники!.. А здорово это, что есть с кем душу отвести! Предупреждаю: я нынче буду делать сплошные глупости. В последний раз. Потом меня скрутят… Да! Расческу забыла… У тебя есть? Тогда вперед!..
На улице на нас оглядывались. Ира же цепко держала меня под руку и только щурила светлые глаза. Иногда ее пальцы вздрагивали, и я поворачивался к ней, ожидая слов. Но Ира молчала, а с мягких ее губ не сходила улыбка. Однажды я не выдержал:
— Ты что?
Она посмотрела на меня ликующим взглядом.
— Ничего. Мне просто хорошо.
И я подумал, что там, у себя, Ира нагородила чепухи от страха перед матерью. Ничего нет в Ире отравленного. Все-то она сочинила. Вот идет против солнца, легкая, ясная, и сама не ведает своего счастья. А вдруг это мне суждено его открыть? Не вправе разве взять ее под опеку? Весело стучавшая каблучками о мостовую бок о бок со мной, она показалась мне спутницей, дарованной судьбой.
Я сам взял Иру под руку, взглянул на глубоко открытую грудь.
— Сгоришь дотла! Прикрыться нечем? На воде солнце свирепое.
— Глупости! — Ира высвободилась, прибавила шагу. — Я ж тебе сказала, что весь день буду делать глупости.
Она набросила на грудь прозрачную косынку. Светлая узкая юбка, мельча шаг, подчеркивала легкость и силу ног, туго обтянутых золотистым шелком. Тонкая талия перехвачена черным ремешком, и плечи кажутся широкими, пышными.
«Врет она все про себя. Врет», — твердо решил я. А Ира жадно втянула воздух и легонько задела меня бедром.
— Ты ведь не куришь?
— Нет.
— Купи тогда сигарет для меня. Пожалуйста.
— Ладно!
После вчерашнего разговора у Зойки я, кажется, становился добрее к людям. «Все они в чем-нибудь чудаки, такие же, как и я. Надо быть проще, терпимее».
На лодочной станции было пусто. В будке с веслами и спасательными кругами дежурный, проворный инвалид моих лет, кинулся стаскивать с меня рюкзак:
— Что желаете? — Он обращался ко мне, но косился на поджидавшую в сторонке Иру. — Байдарочку? Шлюпку? Можно и с моторчиком. Есть и яхточка. Правда, личная, но прокатим с ветерком, ежели…
— Нам лодку. Обыкновенную. С веслами, — перебил я, подав ему Ирин паспорт.
— Сделаем. Сухонькую, легонькую. Вы с ночевкой? Могу уютненькую палаточку предложить…
— У вас же инструкция! — Я кивнул на стенку. — Прокат лодок до одиннадцати вечера.
— А-а! — Инвалид усмехнулся и заскакал по камням к причалу.
Лодку он нам дал, наверно, самую тяжелую, с непарными веслами. Но я не стал спорить. Мне показалось, что у Иры испортилось настроение. На утлые посудины с шершавыми, облезлыми боками она взирала неприязненно.
К помосту с лодками вели две узкие тесовые дощечки. Когда инвалид пробежал по ним, они прогнулись до самой воды.
— Придется разуться, — решил я.
— Да? — Ира взглянула на свои нарядные туфельки и попятилась.
