— Спасибо, спасибо, — пробормотала Ира. — А ты не жди меня, ешь. Мать говорит, мужиков кормить надо получше…
Я отошел от нее, поднялся по пологому взгорку и опустился на траву. Жара спадала. У противоположного берега сверкала узкой полосой золотая чешуя. На его почти отвесных увалах косые тени выдавали острые каменистые ребра и даже мелкие морщинки и складки. А тень с нашего берега все расползалась, стремясь дотянуться до далеких, выбеленных солнцем валунов. Трава была густая, душистая, цветы изнемогали под трескучей серенадой полчищ кузнечиков, а где-нибудь на лугах, в речных старицах уже нарождался туман.
Я надкусил стебелек и стал искать, откуда его вырвал, — на зуб попался кислый «кочеток», стрелка щавеля. Радуясь привычному с детства лакомству, я выщипывал кисловатые листочки. Когда-то мы с Олегом обожали пожевать и щавель, и заячью капусту, но сейчас кислые листочки только раздразнили аппетит.
Я побрел вдоль берега, изредка наклоняясь к цветам. Тут были ромашки, полевые гвоздики, колокольчики и уйма других, названий которых я и не знал. Сорвав один с метелкой, жесткой, как у рябишника, которым отпаривают кадки, только не желтой, а бело-розовой, я вспомнил о Зойке: уж она-то все цветы наперечет знает! — и тогда стал срывать все, что попадалось под руку.
Скоро букет не умещался в ладони. Я стал искать траву для перевязи и тут снова услышал тревожный Ирин голос:
— Вася! Васька! Да где же ты?
Она взобралась на пригорок и показывала мне на часы:
— Нам пора, боюсь, мама вернулась. Что же ты к еде не притронулся? Для кого я старалась? Иди скорей!
Я не заставил себя упрашивать. Ира ела скорей для вида. Отломит кроху хлеба, подержит в тонких пальчиках и нехотя бросит в рот. Глаза ее невидяще блуждали по кустам, по реке, а меня избегали. Потом она встала, усмехнулась.
— Упражняться в переноске тяжестей тебе, пожалуй, больше не стоит. Перегони лодку к камню. Сяду сама.
У реки заметно посвежело. Ира села в лодку и закуталась в подстилку. Я протянул ей цветы, она поморщилась:
— Ты же знаешь — мама не любит.
Всю обратную дорогу она не проронила ни слова. Только однажды тревожно вздохнула:
— Как же далеко мы заехали!
— Ты беспокоишься? Да? — Я попытался завязать разговор.
— О ком? О мамочке? Конечно! Ты же знаешь, сколько она для меня сделала!
И Ира снова умолкла. А я подумал, что все-таки стоит иногда, как это делает Олег, влезать в чужие души, чтобы вовремя поправить кое-что или повернуть в другую сторону, если самому человеку это не под силу.
У причала, не щадя туфель, Ира сбежала по утонувшим в воде дощечкам на берег. На меня взглянула надменно, как и на дежурного с его нагловатой улыбкой.
— Ты не откажешься донести рюкзак?
Ее бы отругать за такое, но я только нахмурился.
— Ты хорошо знаешь — я ни в чем не могу тебе отказать. И вообще…
Я готов был разразиться сумбурной тирадой. Ира, наверное, вообразила, что всему между нами конец. Пусть так не думает. Я этого не допущу. Все будет иначе… А Ира быстро, насколько позволяла узкая юбка, сбиваясь с ноги и оступаясь, заторопилась в гору. На гребне обернулась ко мне.
— Дай сигарету. Покурим! Здесь никто не увидит. Ужасно волнуюсь.
Я зажег спичку. Она отстранилась:
— Фу! Сера в нос! Зажигать надо в сторонке, а пламя подносить на кончике спички. Один мой знакомый дипломат рассказывал… Ой! — Она отбросила сигарету. — Бежим! Сердце заходится. Чувствую, мама вернулась!
Она летела так, словно опаздывала на поезд, но перед домом остановилась, уронила руки.
— Все… Окно в мою комнату открыто — мама вернулась… Давай рюкзак, и до свидания…
— Нет! — Я уже не подчинялся ей. — Я пойду с тобой.
Дверь к Чечулиным была приоткрыта, из квартиры доносились голоса. Ира озадаченно оглянулась на меня.
— Здравствуйте! — сказала неестественно беспечным голосом. — А мы на лодочке катались…
Разговор за дверью оборвался, словно квартира вдруг опустела.
— Вася! Где же ты? — позвала меня Ира. — Такой милый — меня пригласил…
На диване рядышком восседали Олимпиада Власьевна и Раиса. Аркадий стоял возле незнакомого мне мужчины в светлом костюме, в очках, с неопределенной улыбкой на еще молодом, суховатом лице.
— Ира! Что у тебя за вид! — воскликнула наконец Олимпиада. — Поди умойся, приведи себя в порядок.
Ира ушла. Меня будто никто не заметил. Олимпиада отвернулась к Хаперскому, тон стал мягкий, воркующий.
— Ирочку можно понять… Ее книги задавили. Поневоле ринешься, куда угодно.
Аркадий нехотя подошел ко мне. Прозрачные глаза его смотрели непроницаемо, пухлые губы кривились. Но заговорил он увещевательно, ласково:
— Мы с тобой еще увидимся, Вася, потолкуем… Но в другой раз… А сейчас… — Он оглянулся на человека в очках. — Мы обсуждаем одну идею… Тебе это скучно…
Меня вежливо выставляли за дверь. Я понял это, но сдвинуться с места не мог. Я смотрел на знакомую комнату, словно ожидая сочувствия от старых вещей, а перед глазами так и маячила гладкая спина уходящего Хаперского, его аккуратно подстриженная шея. И я не выдержал:
— Аркадий!.. Аркадий! Ты обещал устроить меня в газету. Так вот, я прошу!..
