— В газету? — Человек в очках сразу обернулся ко мне. — В какую?
— Потом, потом… — вяло махнул мне Хаперский и объяснил незнакомцу. — Мы так с ним, между прочим, болтали. Он сочинения в школе писал хорошие.
— Это, прямо скажем, не основание! — Очкарик у окна пыхнул папиросой.
— И я ему то же самое! — не моргнув глазом, соврал Аркадий. — Но знаешь, влечение…
Через комнату в халатике проскользнула к себе Ирина. Аркадий проводил ее взглядом и повернулся ко мне.
— Ты, Вася, иди, иди. Я загляну к тебе…
— Но ты же обещал! Или ты… Значит, ты такой и остался? Как рассказывал — там, в лесу?.. — Лишь внезапная ярость помешала мне выложить все, что прихлынуло вместе с кровью, ударившей в голову.
Аркадий слегка побледнел, но не растерялся. Словно извиняясь за меня, улыбнулся женщинам:
— Василий — фронтовик. Четыре года войны не шутка! Нервы шалят. Это у многих. По себе знаю. — И он обратился к очкастому: — А может, все-таки сделаем что-нибудь? Ты говорил, место у тебя освобождается…
— Освобожда-ем! Для лучшего сотрудника, — небрежно ответил тот. — Берем парня из заводской многотиражки. Энергичный. Острое перо — все задатки фельетониста.
— У него, значит, работа есть!
— Да. Но он дал согласие, и вся редакция в курсе.
Я стоял намертво, как на посту. Привычное упорство не позволяло ни отступить, ни свернуть, как в воздушном бою при лобовой атаке.
— Надо бы сделать, Илья! — заупрямился и Хаперский и наконец представил мне незнакомца. — Это Оборотов. Редактор городской газеты. Он ездил с нами в деревню…
— Ты что? — Редактор всплеснул руками. — В каком же положении я окажусь?
— Василий не подведет. Ручаюсь! — уже с горячностью доказывал Аркадий. — Он перещеголяет твоего фельетониста! Вася наблюдательный, упрямый. С собой не посчитается, коли надо…
— Не знаю, не знаю! Ты ставишь меня в тупик.
— Слушай! А дело-то, о котором мы сейчас толкуем? Ты же сам сказал, что никто из старых сотрудников на него не отважится… Василий не струсит — уверен.
— Хорошо! — Оборотов смял в руках погасший окурок. — Пусть приходит завтра к десяти утра. Посмотрим! Только уговор — с двухмесячным испытательным сроком.
— Видишь, как все хорошо обернулось, — успокаивающе улыбнулся мне Аркадий.
Я смешно щелкнул на прощание каблуками и выскочил за дверь.
Олег вернулся в ночь под воскресенье. Я слышал лай полусонных псов на потревоженной его шагами улице, скрип калитки, голоса на террасе Пролеткиных, но связать все это с приездом Олега не мог. Мне стало не до него. Каждый день загадывал загадки, над которыми я и бился полубессонными ночами.
После разговора у Чечулиных я смотрел на людей подозрительно, готов был поссориться с кем угодно. Таким вкатился и в кабинет редактора городской газеты Ильи Оборотова.
В белой рубашке с черными нарукавниками, он сидел за широким столом, курил и с кислой улыбкой слушал узколицего, щуплого парня, одетого в изрядно выгоревшую гимнастерку с нашивками: два легких и одно тяжелое ранение. Увидев меня, Оборотов сморщился, словно горящим концом сунул в рот папироску, и лихорадочно зашарил по столу:
— Вы? Все-таки явились? Разве Хаперский не зашел к вам от Чечулиных?
— Нет. А зачем? Мы договорились!.. — Мне подвернулся случай поссориться, и на Оборотова смотрел я воинственно.
— Странно. Сейчас ему позвоню. Минутку! — Оборотов взялся за телефон, но, оглядев меня повнимательнее, убрал руку. — Впрочем, подождите… Там! — Он выразительно кивнул на дверь. — Я занят. Видите? У товарища срочное дело.
Все-таки ссориться я еще не умел — покинул кабинет.
В глухой коридор, тускло освещенный маленькой лампочкой, выходили еще три двери. Из-за одной доносился пулеметный треск пишущей машинки, из-за другой — ленивый прерывистый разговор, а из щели под третьей тянуло наваристым борщом.
Я присел на одинокий деревянный диванчик и увидел перед собой в простенке два фанерных щита с газетными вырезками — «Лучшие материалы» и «Написано левой ногой». Начал читать среди лучших фельетон «Белая ворона» Г. Трофимова, но не успел пробежать и двух строк, как за дверью Оборотова взрывом грянул смех. Возможно, смеялись не надо мной. Но визит к Чечулиным настолько выбил меня из колеи, что я все принимал на свой счет. И я стоял, ослепленный гневом у этого щита, когда услышал приятный голосок:
— Вы к кому, гражданин? У вас письмо? Жалоба?
Спрашивала невысокая девушка в белой кофточке, в синем шерстяном сарафане и в тапочках.
— Я?.. К Оборотову.
— Придется долго ждать. У него Трофимов.
— Этот? — Я кивнул на подпись под фельетоном.
— Угу. — Девушка, поскучнев, обвела взглядом пустой коридор и скрылась.
Я прочитал фельетон до конца: ничего особенного, даже плосковато — Зажигин выдал бы похлестче. Да и я, пожалуй, тоже.
