— Помнишь, ты сказал: «Просто так стою»? А ведь соврал… Даже дерево, если живое, просто так не стоит, в нем что-нибудь деется. А в человеке и подавно. Верно?
— Не знаю…
Он постоял около меня, склонив к плечу голову, и отошел. Видимо, все, что слышал, он брал на учет и медленно, как коленвалы на заводе, обтачивал своим дотошным умом. Через полгода он снова вернулся к нашему «разговору».
— Ты, золотая рота, о чем тебя ни спроси, сразу в кусты: «Просто так… Не знаю». А ведь неглуп. Значит, робкий или скрытный. Мать-то тебя не бьет?
Я отошел от него, не ответив, а Хватов долго после этого меня ни о чем не спрашивал, только улыбался, глядя в глаза, будто ждал, когда я отвечу на его вопрос.
Такой диалог тянулся у него и с тетей Верой — по фразе в неделю, а то и в месяц. Хотелось Терентию посидеть вечерком с Иваном Сергеевичем: поговорить о жизни, о детях — мало ли еще о чем. Только смущала его собственная манера беседовать.
— У меня когда нормальный разговор получается? — объяснял тете Вере. — Когда выпью, как полагается. А Иван твой и по праздникам не пьет. Так как же мне с ним говорить-то?
Быть может, озадаченный этим, он и делал остановки перед домом Пролеткиных. А тем временем к Пролеткиным и зачастил Дмитрий Щербатый.
Заявлялся он всегда под вечер, в чистой, под ремень, косоворотке, с приглаженными кое-как жесткими смоляными вихрами. По его словам, у Ивана Сергеевича он тешил душу умными разговорами. Льстили ли эти визиты Ивану Сергеевичу или веселил его Щербатый, но, заслышав на крылечке гулкий Митькин кашель, он выходил навстречу и вместо приветствия всякий раз спрашивал:
— Ну что, Дмитрий, не сжег еще керенки-то? — И заранее смеялся, заглядывая в узкие щели плутоватых Митькиных глаз.
С этого и заводились их длинные полушутливые диспуты, которые с интересом слушал Олег.
— Не… — Митька мотал тяжелой головой. — Подожду. Зачем жечь? Топить, что ли, нечем? Я даже одну николаевскую денежку сберег. А вдруг на старое все повернется?
— Береги, береги, — смеялся Иван Сергеевич. — Придет время, и даже золото пойдет на общественные уборные.
— Это кто сказал?
— Ленин.
— Ленин? Так… А я вот что тебя спрошу: он, Ленин-то, бог? Нет, не бог. И в бога, говорят, не верил. Так кто ж ему все наперед открыл? И почему я должен верить, что все по его станет?
Иван Сергеевич подмигивал Олегу, будто приглашал в свидетели.
— А ты разве не видишь, что все по Ленину сбывается?
— Чего ж сбывается-то? — Табуретка под Митькой протяжно скрипела. — Вот ты, например? Что ты заимел? Дом? Так ты его своим горбом поставил. До сих пор в долгах как в шелках. А в доме у тебя что? Шаром покати. Верка, чуть свет, с крючком да ведерком на станцию мчится из шлака уголек для печки выбирать.
— Ты о вещах да о доме, а ты бы о человеке.
— Постой, постой. Это я слышал. Буржуев не стало. Свобода и прочее… А начальники-то есть? А? И каждый — куда хочу, туда ворочу.
— Где ж ты таких видал?
— Видал! — Митька уклонялся от прямого ответа. — Как будто ты их не видал. Тех, кто только под себя и для себя гребет. Чем они не буржуи? Хуже! Про тех знали — паразиты. А тут узнай, если у него билет в кармане… А, молчишь? То-то и оно-то…
— Не молчу. Думаю. Откуда у тебя такой крест на начальство? Видно, сам бы хотел — «куда хочу, туда ворочу»? А тебе не дают.
— Э! — Митька, как лопатой, махал огромной ручищей. — Ты блаженный или юродивый — других не слышишь, одной верой живешь. А откуда же жизнь-то, твоим Лениным расписанная, явится, твой социализм-то, если, на кого ни взгляни, ни в бога ни в черта не верят и одно на уме: «Обхитри ближнего, а то он тебя обхитрит трижды»? Слыхал эту побасенку?
— Слыхал, слыхал…
— Газет я не читаю, в кино не хожу. А тарелку-то в доме повесил, этот самый лепродуктор. Хор Пятницкого люблю и еще одну певицу… Ковалеву. Складно наши старые песни поет. А больше и слушать нечего. Особенно терпеть не могу всякой трепотни. По ей выходит, чуть ли не все у нас уже большевики, только без билетов. А я тебе вот что скажу: по-старому-то строю да по батюшке-царю еще ох сколько народу тоскует!.. Вспомни, почем сапоги при царе были? А мешок муки? Ага, молчишь… Гроши!..
— А ты в сапогах ходил?
— Не обо мне речь… Я человек маленький. В лаптях родился.
— А я в опорках.
— Верно!.. — Когда тетя Вера замечала, что муж волнуется, она спешила как-нибудь разрядить обстановку. Выскочит перед мужчинами легкой птицей-касаткой, одной рукой, как крылом, приголубит мужа, другой будто над головой платочком махнет и притопнет босой ногой по полу:
Даже мрачный Дмитрий осклабится, довольный.
— Постой, Вера, — Иван Сергеевич главной линии никогда не забывал. — А ты-то булки белые ел?
— Да что обо мне говорить?
— А о других я не хуже твоего знаю… Мурцовку — хлеб с луком да водой, хорошо если постного масла капнут, — хлебали.
