— Я не обязан! — крикнул Митька, выскочив на двор. — Я это железо купил! Свидетелей приведу!
— Вот что, Иван! — И Федор Ковригин убрал руки за спину. — Ты меня в это дело не впутывай.
— Не впутывай?! В себе ли ты, Федор? Подумай! Ты ж коммунист!
— Знаешь что? — Федор задиристо выставил ногу, — Ты этим словом меня не кори. Коммунист — да. Но не милиционер. Это ты, говорят, им был когда-то.
— Мы все, Федор, красные милиционеры, — тихо и дружелюбно ответил Иван Сергеевич, пытаясь взять его под руку. — Все должны охранять свое государство, а не разворовывать. Без него кем мы станем? Снова нулями!
— Нет! — Федор вырвался. — Я тут ни при чем. Сам заварил кашу, сам и…
— Стой! — Иван Сергеевич кинулся за ним, но оступился с кирпичной дорожки и чуть не упал. — Ты что ж, хуже его? — закричал вслед Ковригину. — Митька по темноте своей да подлости, по рабской жадности к собственности!.. А ты? Тебя из партии вычистят…
— Не тебе чистить! — Ковригин хлопнул калиткой.
— Ха! — гаркнул Щербатый. — Да я Ковригину ведро белил задарма отнес! И олифу! Ха!.. А у тебя-то, блаженненький, террасочка чем покрашена? Молчишь? Моей краской! Ха!.. Да ты пройдись по всей улице… У кого нет чего-нибудь Митькиного? У того — тес, у того — дверца печная, у этого — бревна. Пошли покажу! Ха! Пиши на всех акт!
Он схватил Ивана Сергеевича за руку и поволок на улицу.
— Пиши акт! Пиши! — разорялся во всю могучую глотку. — У Кошелкина крыша блестит, Митька краски отвалил. Полпуда гвоздей Нефедову — опять же Митька. Теперь любуйся, твоя террасочка. А чем покрашена? Спроси-ка Верку!..
Как на пожарный набат, вылетели из домов люди от крика Щербатого. Вышла и тетя Вера.
— Где краску брала? Говори! — раздраженно крикнул ей Иван Сергеевич.
Тетя Вера, как на союзников, оглянулась на баб.
— Чего ж раньше не спрашивал? Или немой был? Живешь, как святой на облаках! Гроши приносишь, а как прожить на них, ведаешь? Нет! Значит, и не спрашивай.
— Верно! — зароптали женщины. — Все мужики так. Митька-то из них самый заботливый.
Иван Сергеевич подковылял к жене, повернул ее к себе.
— Краску, спрашиваю, у Митьки взяла?
— Ну у Митьки! — вырвалась тетя Вера. — И краску, и доски на крылечко, и стекла на террасу.
— Еще чего?
— Отстань! Не позорься. Всю улицу собрал… — Тетя Вера взвилась на крылечко и скрылась в доме.
— Олег, топор! — чуть слышно прошептал Иван Сергеевич.
— Я сам, папаня! — уже на бегу крикнул Олег, а миг спустя подсунул топор под широкую приступку крыльца.
— Не дам!
Тетя Вера попыталась оттолкнуть сына, но сникла, услышав словно неживой голос мужа:
— Уйди! Потом… потом поговорим.
— Фундамент разбирай! — насмешливо крикнул кто-то. — Кирпич-то тоже не из лавки.
— Врете! Врете! — из глубины дома крикнула тетя Вера. — Церковь ломали — разрешили брать.
Иван Сергеевич взял у сына топор, чтобы подсунуть под ступеньку, и вдруг, уронив его, сам, цепляясь за стену, беззвучно осел и распластался на земле.
Иван Сергеевич долго был без сознания. Врач, выслушав путаный рассказ тети Веры, определил:
— Травматическая невралгия. Наверняка с войны. Одно средство — покой и покой.
Наконец Иван Сергеевич пришел в себя. К нему подсели Митька Щербатый и Федор Ковригин, принялись увещевать. Он молча отвернулся к стене. Уже ближе к ночи встал, попросил одежду.
— Куда ты? — всполошилась тетя Вера. — Врач приказал лежать.
— На завод. Мне лучше.
— Какой же завод? Выходной…
Он так посмотрел на нее, что тетя Вера попятилась.
Ивана Сергеевича ждали почти до полуночи. Потом тетя Вера сбегала на завод, в милицию. Всех поставила на ноги. Но мужа нигде не было.
Его нашли утром в овраге, неподалеку от дороги, с проломленным черепом. Он был живой, но без памяти. Когда его попытались поднять, Иван Сергеевич приоткрыл глаза, узнал тетю Веру.
— Митьке… Отдай… Его… — Он выронил вырванную с мясом пуговицу.
Затем губы Ивана Сергеевича шевельнулись беззвучно и сомкнулись навсегда.
Дмитрия Щербатого не нашли. Собака, пущенная по следу с места убийства, привела к реке, где стояла Митькина лодка. Водили собаку и по другому берегу, но без толку. И лодка и Щербатый как в воду канули.
Наш город в ту пору еще хранил на себе печать недавних войн, разрухи, голода, нэпа. Завод, учреждения, школы — все, что от государства, — уже сияли островками благодатного света, радостью нового бытия. А под крышами старых мещанских домов, в глухих городских закоулках еще не рассеялся сумрак старого быта, покореженных нравов. Недели не проходило без диких, бросающих в дрожь происшествий. Кровавые меты оставляли ночами бандиты. Горячего петуха подпускали обидчику. Семейные драмы, несчастная любовь вели к яду, петле, под колеса поезда. Падкие на подобные происшествия обыватели разносили слухи, и паникой своей, кликушеством сулили новые беды.
