На гибель Ивана Сергеевича город отозвался по-иному. Не было сплетен, не было искаженных страхом или алчным любопытством лиц. Как водится, у дома Пролеткиных до ночи не таяла толпа. Но она безмолвствовала. Так же как и в заводском театре, где только тихо поскрипывали старые половицы под ногами людей, проходивших мимо красного гроба Ивана Сергеевича. Казалось, люди смотрели не только на гроб, на окна осиротевшего дома, а и заглядывали в себя, сосредоточась на неразрешимой загадке.
Так мне казалось.
Помню, как каталась по полу тетя Вера, как рвала на себе волосы:
— Ваня! Ванятка! Какой же грех на мне! Кто же меня, дуру, попутал? В жизни копейки чужой не украла. Господам служила, чужое блюла. А тут… Ваня, Ванятка! Не простишь ты меня, душу черную!
Помню сиплый басок Ковригина на поминках:
— Не люди мы все — трава! Стелемся по ветру, путаемся в ногах. Он один был человек! Как теперь жить?!
И шепотки вокруг:
— Хорек! Проживешь! Уж ты-то проживешь!
Поразили меня в те дни Елагины. Они явились все трое, одетые в траур, но оттого еще более красивые — будто посланцы иного мира. В кругу женщин нашей полудеревенской улицы, всегда в душе плакальщиц, потерявших давно и фигуры, и вкус к нарядам, Елизавета Александровна, тонкая, стройная, напоминала загадочных мадонн с Володькиных картинок. Тетя Вера чуть ли не бросилась ей по-старинному в ноги:
— Не уберегла вот. Была дурой деревенской, ею я осталась, как вы ни учили…
Елагина прижала ее голову к груди.
— Что вы, Верочка, милая? Разве можно такое говорить? Душа ваша, жизнь — я знаю — ему безраздельно отданы. А он, Иван Сергеевич, он не мог поступить иначе.
— Не мог! Не мог… Ваша правда. — И, глухая ко всем утешениям, тетя Вера благодарно взглянула в чистые глаза учительницы. — Да голубушка ты ясная! Как бы Ванятка-то тебе порадовался! Вы ж для него всегда праздник…
На нежном лице Елагиной в глубине глаз покоилась печаль. Елагину, как свою, посвящали во все заботы о похоронах. Она даже помогала стряпать для поминок. Но стоило учительнице протянуть руку за полотенцем или ножом, как кто-нибудь из женщин ее опережал.
— Это не для вас. Мы привычные…
— Я тоже, — Лиза вспыхивала. — Только мои мужчины мне пол не дают мыть и картошку сами чистят. Руки мои берегут.
— Вон что! — Даже скорбная обстановка не убивала любопытства женщин к непохожей на них. — Ваш муж, такой представительный, моет полы? А нашим лишь бы водку хлестать да в карты резаться.
На митинге, над открытой могилой, говорили и директор Прохоров, и кто-то из горкома партии, но все слова подавил для меня своим вздохом стоящий по соседству Тимоша:
— Все так и не так… Вот дядя Ваня умел сразу взять за живое. Не любил говорить, а уж если скажет…
Странно, я почти не помню Олега тех дней. Забелеется в полусумраке у изголовья гроба его осунувшееся лицо и пропадет. Он будто прятался от людей, копил силы, чтобы на поминках, когда старший Елагин подошел к нему звать к столу, исступленно крикнуть:
— Чего вам надо? Ешьте! Пейте! Все вы тут… Ненавижу!
Побежать за ним вдогонку у меня не хватило духа.
В дом Пролеткиных ходили соседки. Они вели за тетю Веру хозяйство, сидели у ее кровати. Тетя Вера больше не плакала, но к ней не возвращался сон. Она лежала день и ночь пластом и будто чего-то ждала.
Дня через три, на рассвете, тишину улицы разодрали истошные вопли:
— Помогите! Помогите! Караул!
Залились в лае псы, захлопали калитки. Мать, в чем была, подскочила к окну и отшатнулась.
— Митька…
— Поймали?! — я тоже вскочил.
— Нет… Он сам…
Дмитрий Щербатый, будто силясь достать босыми ногами близкую землю, висел на своих высоких воротах, с кудлатой головой, скошенной набок телефонным проводом. Никто не приближался к удавленнику. Одна только жена Щербатого — молодая смазливая баба, из-за которой он и волок в дом все, что надо и не надо, — неистово вопила рядом. Я выбежал из дома и увидел тетю Веру. Прямая, суровая, внешне спокойная, она остановилась у самых ворот и повернулась к толпе.
— Чего ж глазеть? Помогите, мужики. Надо снять человека. Милицию позвать.
На нее с кулаками бросилась Митькина жена.
— Сволочи! Вся жизнь сломалась! Из-за вас! Из-за вас!..
Тетя Вера поймала ее в кольцо гибких рук.
— Дура ты! Чего беснуешься? У тебя ж сын. Поступим на завод… Может, жить научимся.
На террасе Пролеткиных хлопнула дверь — за ней исчез Олег. Я кинулся было за ним, но уткнулся в задубевшую телогрейку матери.
— Святы боже, святы крепки, святы быр… быр… быр… помилуй нас! — она прижала к себе мою голову.
Возможно, я и отмяк бы возле нее, ощути теплоту ее тела, ласку рук или горечь слезы. Но телогрейка матери источала лишь тошнотворный настой полуистлевшей кухонной тряпки. Я убежал в дальний угол сада и распластался на земле между рядами загустевшей малины.
Я всегда обходил стороной смерть. Когда случалось видеть покойника, подолгу не притрагивался к пище, ночами просыпался в холодном поту — от кошмаров. А тут обратились в покойников два человека, чьи голоса еще отдавались во мне, и смерть их всей тяжкой неотвратимостью повисла, казалось, и надо мной.
