Хотел бы я одним махом по вознесенной в лазурное поднебесье белокаменной ламарковской лестнице сбежать к самому ее подножию — сбежать, чтобы оказаться естественным существом на том естественном лугу среди пестрых стеблей и листьев и цветочной пыльцы?
Нет.
Ни бабочкой, ни пчелой, ни жуком, ни букашкой.
Хочу остаться самим собой и иметь то, что имею, — самолеты, автомобили, цветы, горы, книги, снега, луг за деревней, лабораторию, весы АВТ-2, Ламарковскую лесенку и так далее. Хочу и впредь подниматься по тем ступеням.
Но воздух все более разрежен, двигаться трудно, дышать тяжело. Тело все невесомое, будто вот-вот оторвет тебя, поднимет, унесет неведомо куда. И становится так тревожно, что невольно задаешь себе риторический вопрос насчет благословенной природой нижней ступени.
Эдуард Игоревич несколько преувеличил, когда сказал, что заявка будет рассмотрена тотчас, как я ее подам. Около недели ушло на то, чтобы совместно с патентным отделом составить формулу изобретения. Потом Экспертный совет никак не могли собрать.
Изобретение не влезало в формулу, а загнанное в формулу, переставало быть тем, чем было. Формула, которая устраивала меня как автора, не устраивала патентный отдел, потому что нарушала правила, установленные для составления формул такого рода.
Конечно, заявка заявке рознь. Существуют полезные рецепты приготовления пищи, устройства жилища, шитья одежды. Но вот вы подсмотрели у природы нечто удивительное, что-то поняли и перевоплотили в нечто такое, что нельзя назвать ни открытием, ни изобретением, ни научным сообщением. В нечто странное, возникшее из смешения областей, жанров и стилей, находящееся на грани анализа и интуиции, рационального и эмоционального, полезного и бесполезного.
Что представляет собой патентная формула луга за деревней? Того луга, который существует тысячу лет и который вы видите сейчас из окна? Полезен ли он?
ЛУГ ЗА ДЕРЕВНЕЙ НЕ ИМЕЕТ ПАТЕНТНОЙ ФОРМУЛЫ.
Много сил было потрачено совершенно впустую на войну с патентным отделом. Исход войны был заранее предрешен. Потому что металлический рубль не пролезет в щель турникета и не пропустит в метро, как ни старайтесь. Или разменивайте рубль, или ждите, пока он сотрется до размеров пятака в итоге перетирающих усилий времени.
В ходе войны с патентным отделом мое открытие, моя «Венера перед зеркалом», мой «Пейзаж с Голиафом» были фрагментированы, сегментированы, обезображены до неузнаваемости. У Венеры были отсечены руки и ноги, от Голиафа осталась малая часть предплечья. В нескольких строках весьма вульгарным образом излагалось то, что некогда было цветом, формой, картиной. Я не узнавал своего детища, но, когда понял, что операция неизбежна, жизнь моя упростилась.
Практически я переписал заявку заново, придав ей строгость хорошо выверенной конструкции. Я обнаруживал в ней теперь то, чего первоначально вовсе не имел в виду. Меня не раз одолевало сомнение, правильно ли я поступил. Не стоило ли подать на открытие? Но открытие требует общественного признания, обстоятельной аргументации, изложенной в опубликованных работах. О каких публикациях могла идти речь? Либо следовало изначально пойти на обман, доказав практическую бесполезность полезной работы, либо делать то, что я делал теперь.
— Так нельзя, — то и дело поправлял меня наш патентовед Валентин Валентинович.
— А как можно? — спрашивал я.
— Не знаю, — пожимал он плечами. — Вы автор.
Он срабатывал уродца моими руками. Он ломал мою волю. А в мою задачу входило, оказывается, ломать тонкие сочленения лучезарного замысла.
В первоначальном тексте имелось множество восхитительных подробностей, которые потребовалось убрать из заявки. В нем было много противоречий. Сталкиваясь, они высекали искру истины. На противоречиях фактов я строил доказательства. Я сводил их воедино, как сводят заряженные металлические шары, чтобы получить электрический разряд.
Валентин Валентинович был мастером конструкции. Колористические детали мало интересовали его. Восхитительные подробности представлялись ему досадными мелочами, противоречия — недопустимыми просчетами. Решительными руками гробовщика он укладывал хрупкий замысел в деревянный ящик заведомо малого размера. Его логика повергала меня в трепет. Он сочувственно улыбался, помогая мне справиться с самим собой. Оперировать себя самого.
— Я все понимаю, — говорил он тоном взрослого, умудренного человека, которому надо довести начатое дело до конца. — Еще одно усилие, пожалуйста.
Когда текст заявки был отпечатан на пишущей машинке, я прочитал его снова, чтобы исправить огрехи. И снова не узнал. Если перевести окончательную редакцию предмета изобретения с языка сольфасоль на русский язык, то применительно, скажем, к ромашковому лугу получится примерно следующее:
«Способ получения ромашкового пастбища, отличающийся тем, что с целью стабильного привлечения домашнего скота семена ромашки сажают рядами на расстоянии 3–4 сантиметров, а ряды располагают на расстоянии 6–7 сантиметров».
