Из этого можно лишь заключить, что формула — это нечто прямо противоположное ромашковому лугу. Точно так же неясные признаки луга, который я видел во сне, и того, за деревней, противопоказаны формуле. Что поделаешь, если
РОМАШКОВЫЙ ЛУГ ВЕСЬ СОСТОИТ ИЗ НЕЯСНЫХ ПРИЗНАКОВ…
Из объекта анатомирования текст заявки превратился в бодро вышагивающего на костылях инвалида. Это жизнестойкое существо на трех ногах — одной настоящей и двух искусственных — в сравнении с другими АС[12] — существами подобного рода, рождаемость которых едва ли отстает теперь от уровня человеческой рождаемости, выглядело этаким бодрячком.
Но только какое отношение имело оно к лугу за деревней, к спящей Венере, Голиафу, к лесному таракану, ползущему по щеке?
Это было сочинение на ту же тему, написанное кем-то другим. Этот другой был узколоб, косноязычен, примитивен, убог.
Одна из очередных внутрилабораторных забав. Тесты Ясного. Оценка коэффициента умственного развития.
— На что похоже стрекотание кузнечика?
— На стрекотание электрического счетчика.
— А пение птиц?
— На магнитофонные записи пения птиц.
— Майские жуки?
— НА БОМБАРДИРОВЩИКОВ.
— Навозный жук?
— НА ТРАКТОР.
— Следы муравьев на дороге?
— НА ПЕЧАТНЫЕ ПЛАТЫ — ФОЛЬГИРОВАННЫЕ ДИЭЛЕКТРИКИ.
— Светлячки?
— НА ГАБАРИТНЫЕ ОГНИ САМОЛЕТОВ.
— Луг?
— НА ВЗЛЕТНОЕ ПОЛЕ.
— На что похоже первичное?
— ОНО ОЧЕНЬ НАПОМИНАЕТ ВТОРИЧНОЕ.
— А вторичное?
— ТОЛЬКО САМО НА СЕБЯ.
Таковы вопросы Ясного и ответы на них Васи Полубугаева — людей, родившихся в середине XX века, выросших в городе, получивших образование в городе, ныне живущих в городе и успешно работающих в одной из лабораторий одного из научно-исследовательских институтов.
На этот раз я выглядываю из окна коридора и вижу институтский наш парк. За окном — теплый весенний вечер. В такие часы жизнь наполнена тайным, особым смыслом. Все мелкое, будничное отступает на задний план. Человек чувствует свою стыдливую, первозданную связь с природой и высокую от нее отделенность.
Он остался почти неизменным — он так изменился, замороченный современными ритмами, алгоритмами, вавилонским смешением культур, наук, языков, интеграцией, дифференциацией, всеобщей вовлеченностью и причастностью к тайная тайн. Он несет в себе такие чудовищные несоответствия, такие противоречия, такую смесь высокого и низкого, естественного и фальшивого, искреннего и ханжеского, канцелярского и творческого, свободы и рабства — такие полярности и непомерности, какие не уместило бы в себе, не вынесло бы ни одно живое существо.
Приглядитесь к себе пристально и беспощадно — хотя бы в такие вот вечера, — к тому, каким бываете на работе и дома, к себе, смеющемуся или плачущему, к себе, выступающему с высоких трибун. Вспомните все свои лики и ту поразительную легкость, с какой привыкли отрекаться от себя одного ради себя другого, и легкость, с которой научились вновь возвращаться к себе, уже однажды отвергнутому. Найдите среди них образы отвратительные и прекрасные, соедините воедино и попробуйте узнать себя.
И еще. Зачеркивайте все, что написано вечером, при косом свете заходящего солнца, ибо такие часы редки, опасны для здоровья, а ваша жизнь не должна подвергаться риску, выпадать из общего ритма, отклоняться от общепринятых правил и норм.
Уничтожайте вечерние, а также ночные записи — утром они покажутся выспренними, невнятными и нелепыми…
Зажглась луна над институтским парком — маленькая небесная иллюминация, а в институте отключили электричество, и работать больше нельзя. Поздно уже. Пора домой, к Леночке.
Среда — день заседаний, научных докладов и сообщений. К сожалению, день этот часто пропадает впустую. Неинтересных докладчиков и докладов гораздо больше, чем интересных. Так же, как интересных людей… Ну и так далее.
Всякий научный работник — это потенциальный докладчик. Но много ли институтов, в которых каждый пятидесятый или даже сотый сотрудник делает что-то действительно интересное, важное? Других институтов гораздо больше. А сколько научных работников в стране? В мире? Сколько дней в году? Сколько сред?
Ничего не поделаешь — массовая наука.
И вот сидишь слушаешь. Вокруг тебя такие же участники тихих игр. Докладчик конструирует словесные конструкции, обсуждает общеизвестное, малоинтересное или очевидное. Опытного докладчика ограничивает только время, то есть форма — не содержание. Если упразднить регламент,
ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ ДЕНЬ, МЕСЯЦ, ВСЮ ЖИЗНЬ.
Водный каскад. Покатость и радужность водяных струй.
По неопытности иной раз пытаешься разглядеть, что там, за этими дворцовыми струями, за этой радужной водяной пылью — какой луг, какие ромашки скрываются. Но перед глазами, как ни напрягай зрение, лишь блестки и переливы, блестки и переливы.
С годами, с седыми волосами, с мудростью, к подобным докладам привыкаешь настолько, что умудряешься выискивать в них что-то новое, важное, о чем можно говорить, что можно обсуждать.
