Потому что счастье может быть только теперь, сейчас, сегодня. И никогда больше. И оно почему-то всегда запаздывает. Оно приходит слишком поздно, когда ужин остыл, а сам ты смертельно устал и, не дождавшись его, отправился спать.
Так и живешь: то слепым, то зрячим. То глухим, то с обостренным слухом. Работаешь — видишь. Не работаешь — слепнешь. Конечно, хорошо постоянно иметь глаз художника, слух музыканта и ясную голову, в которой, как в оранжерее, всегда цветут цветы прекрасных идей и замыслов.
Но это уж как кому повезет. Одному — только раз в жизни, другому — ни разу, третий же, как в субтропиках, снимает по нескольку урожаев в год.
Вдруг кто-то включит рубильник — и все в тебе разом осветится, засияет. А потом вдруг — раз! — вырубят свет, и на годы погружаешься в темень и мрак. Тускло горит ночничок. Своим прошлым подпитываешь свое незавидное настоящее и медленно угасаешь. Но вновь загорается полный свет — и начинаешь жить заново.
Я пишу и рисую теперь точно одержимый, изо дня в день. То цветущее деревце, то вечнозеленые ветки на подоконнике, то дорожки парка, то беру вдруг перо, тушь и одним росчерком наношу на бумагу силуэт: волну волос, стремительно сбегающую со лба, миндалевидный разрез глаз, мягкий поворот головы, плавный изгиб бедра.
— У ТЕБЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА? —
не верит мне Леночка.
Вечнозеленый тополь. Эксперимент Ясного.
ЭКСПЕРИМЕНТ ВЕКА.
Год назад Ясный подобрал в институтском парке срезанные тополиные ветки, поставил их в колбу с водой, и у веток выросли большие белые корни. Корни так разрослись, что извлечь их, не повредив, было уже нельзя.
Ясный исходил из той предпосылки, что дерево, мол, сбрасывает листья, реагируя на изменения температуры окружающей среды при переходе от лета к зиме. Своим опытом он хотел проверить, можно ли, создав для веток благоприятные условия, заставить их остаться вечнозелеными.
Прошлым летом распустившиеся было листья засохли и опали, потому что мы с Ясным ушли в отпуск, а Вася Полубугаев, которому был оставлен ключ от комнаты, с присущей ему беззаботностью забыл доливать воду в колбу. Поскольку имело место отклонение от благоприятных условий, Ясный решил продолжить эксперимент. Теперь тополиные ветки вновь были зелеными. Эксперимент продолжался.
— В каком-то смысле они всегда зеленые, — пояснял свой замысел Ясный. — Мы просто помогаем тополю реализовать скрытые возможности.
— Хочешь опровергнуть диалектику, — посмеивался над ним Вася.
— Диалектику? — не то переспросил, не то удивился Ясный, поправив очки на переносице.
В такой манере он начинал обычно свои знаменитые поединки с Васей.
— Просто смешно слушать такое в наше время.
— В наше время… — саркастически заметил Ясный. — Наше время — это царство атомов.
— Вот именно, — согласился Вася.
— Кто это, кстати, сказал?
— Как кто? Все. Общеизвестный факт.
— Например?
— По радио. По телевидению.
— А еще?
— Сказано — все. Чего пристал?
— Так вот, Вася. Лет двести пятьдесят назад их говорила глупенькая, распутная госпожа де Сенанж своему любовнику.
— Откуда ты знаешь?
— Это всякий мало-мальски культурный человек знает.
Вася насупился.
— Ты, Вася, одни специальные книги читаешь, — продолжал Ясный наставительно, — и потому такой темный.
— Ладно, — говорит Вася, — мне это необязательно.
— Ты узкий специалист, Вася, а не ученый. Таких, как ты, сегодня сотни тысяч. Усредненных представителей массовой науки. И сколько специальных книг ни читай, ученым от этого не станешь. Познакомишься с тобой, поговоришь и не поймешь, кто ты — физик, шофер или торговый работник.
— Слава богу, — говорит Вася, — сословные привилегии отменены.
— Человек с таким кругозором никогда не сделает ничего принципиально нового в науке. Ни раньше не мог, ни теперь не сможет.
В такие минуты я не устаю восхищаться миролюбием Васи, похожего на крепкого молоденького бычка, одного движения головы которого достаточно, чтобы уложить на месте любого из нас. Я восхищаюсь миролюбием Васи и смелостью Ясного, нашего хрупкого интеллектуала, беззащитно поблескивающего очками в тонкой золоченой оправе.
— Я не против диалектики, Вася. Но чем объяснишь ты досадные мелочи нашей повседневности, живучесть и действенность тех простеньких уловок, на которые попадаются такие умники с высшим и даже наивысшим образованием, как мы с тобой? Тех примитивных интриг, в сети которых мог бы попасть разве что самый захудалый гражданин Древнего Рима и которые тем не менее срабатывают теперь столь же безотказно. Какого ты мнения о современном человеке? Чем, скажи на милость, объяснить, что к истокам реки, питающей человеческую культуру, к познанию священных тайн бытия допущен ты, человек, в общем-то, темный, и наш уважаемый собрат, — указал на меня Ясный, — открытие которого переживет его самого?
— Ладно, Ясный, — сказал я, смутившись. — Будет тебе.
Все-таки я склонен думать, что Вася Полубугаев не побил Ясного и даже своей пассивностью как бы поощрил его к подобным рассуждениям по той же причине, по какой большая, сильная собака не трогает малыша, даже если последний больно ткнет ее пальцем в глаз.
