— И вообще, — горячился Ясный, — если в следующий раз, оставшись ответственным за комнату, ты не будешь поливать наши вечнозеленые ветви, я расценю это как злостный саботаж, направленный против важных начинаний научной общественности.
Правду говорят: в человеке есть все. Микробы, бациллы, шарики красные и шарики белые, гены и бог знает что еще. И грипп, и рак, и мудрость, и глупость. Все в нем есть, а уж что там выявится, что наружу выползет, зависит от иммунитета. От склонности. От природы. От условий. От погоды даже.
Надо сказать, что погода в течение тех нескольких дней стояла прекрасная. Мы даже окна открыли и вытяжную вентиляцию выключили, чтобы стекла не разбило ветром, — настолько было тепло. Я потому так хорошо помню, что проверял влияние на обнаруженный эффект различных небольших примесей, а у меня в это время азот в баллоне кончился. Кончился азот, и мои опыты приостановились. Ближайший завоз наполненных баллонов ожидался через неделю. Взаймы, как назло, азот ни у кого не удалось достать. Ясный с гелием работает, ему одного баллона чуть ли не на пол года хватает для его хроматографа. Вася Полубугаев — с аргоном.
— Достаньте, — прошу я в отделе снабжения, — баллон с азотом. Срочно. Ради бога.
— Откуда, — отвечают, — мы его можем достать, когда ближайший завоз через неделю.
— Знаю, — говорю. — Но у меня опыты. Достаньте где-нибудь.
— Это сложно, — мне отвечают.
— Понимаю, — говорю, — что сложно. Я, со своей стороны, в долгу не останусь. Если что надо…
— Как же, — говорят, — непременно надо. Спиртику немного — пишущую машинку протереть.
— Сколько немного? — спрашиваю.
— Вот столько. — И показывают большим и указательным пальцами, сколько надо, то есть в переводе на объем — кубиков триста.
— Куда, — спрашиваю, — так много? Для пишущей машинки и двадцати граммов хватит.
— Так нам, — отвечают, — не только для машинки. Еще смазка для рук нужна — руки обветриваются.
«Как же, — думаю, — обветриваются. Что таким ручищам сделается?»
— И в том месте, где можно баллон достать, тоже просили. Катализировать им нужно.
— Какой нужен спирт? Абсолютный? Гидролизный?
— Лучше гидролизный, — пояснили. — Абсолютный уж больно в нос шибает.
— Что за катализ, — спрашиваю, — с гидролизным спиртом?
— Да вот уж такой, — отвечают, — какой ни на есть. Мы в этом не разбираемся. Нам что? Наше дело — сказать, а там — как хотите.
— Ладно, — говорю. — Когда зайти?
— Через часок, — отвечают ласково.
Захожу.
— Как дела? — спрашиваю.
— Все в порядке. Договорились. Только ехать придется самому.
Поехали мы с шофером в другую организацию, погрузили баллон, взмокли порядком, потому что кроме баллона пришлось кое-что еще погрузить — за одним баллоном грузовик не погонят. А тут у самого входа в организацию бочка с квасом стоит. Квас был вкусный, холодный. А на следующий день я потерял голос.
Сначала вроде ничего — только тише говорить стал, словно в горле у меня маленький глушитель установили. Потом все тише, задавленнее. Как если бы вместо голосовых связок у меня были струны рояля, суконным одеялом переложенные.
В конце следующего дня голос совсем сел. Я раньше представить себе не мог, как это жить без голоса, когда ты сам по себе, а окружающий мир сам по себе. Раньше все говорил, говорил, а теперь слушаю, слушаю.
Бывало, затихнет к вечеру институт. А у нас с Ясным работа в полном разгаре, мы позже всех уходим. Вдруг кто-нибудь вспомнит:
— Не сварить ли нам кофейку?
— Сварить!
Варим. Потом пьем, расположившись за моим столом (потому что на столе Ясного негде чашку поставить — хаос и свалка). Ясный непременно заметит какой-нибудь торчащий из кипы уголок миллиметровки. Точно профессиональный картежник, он наперед знает, что за каким уголком кроется. Я листок из-под бумаг вытяну, Ясному покажу.
— Смотри, — скажу. — Поразительная штука, а?
— Да, — скажет Ясный, в глубокой задумчивости откусывая печенье. — Действительно. Ты, кстати, не пробовал в адиабатических условиях? Ты попробуй.
В это время дверь открывается. Саня Поздов.
— Что домой не идете?
— А ты чего?
— У меня насос на режим выходит.
— А мы вот кофе пьем. Присаживайся.
Саня Поздов прихлебывает кофе, тоже смотрит на график, молчит.
— Здесь еще копать и копать, — говорю я.
— Ты бы приготовил для меня образец, — включается Саня. — Вот такой, — тычет он пальцем в график.
Это и есть истинная, несравненная, ни с чем не сравнимая жизнь в том зáмке, на той земле, среди тех архитектурных ансамблей, женских лиц и цветущих деревьев. Но чтобы вести такую жизнь,
НУЖНО ИМЕТЬ ГОЛОС.
Я решил побороть безголосье. Ведь в человеке, как известно, есть все: и болезнь, и здоровье, и скрытые резервы, и от него самого зависит, в какую сторону все это повернуть. Я решил не обращать внимания на воспаление голосовых связок. В один из тех вечеров мы снова собрались втроем и принялись о чем-то спорить.
Ясный сказал мне:
— Помолчал бы ты лучше.
— Ладно, — не понял я его, — сам молчи.
— Смотри, — сказал он, — как бы хуже не стало.
— Пустяки, — прохрипел я. — Пройдет.
— Тебе виднее.
А на самом деле виднее было ему. На следующий день у меня совсем пропал голос.
