Это только сказать легко — пропал голос.
Представьте себе жизнь человека, от природы жизнелюбивого, жизнерадостного, шумливого, говорливого, привыкшего обо всем иметь, а главное, высказывать свое мнение, — представьте себе жизнь такого человека, лишившегося вдруг голоса.
Поначалу он напоминает перерубленного лопатой дождевого червя, обе половинки которого подпрыгивают, извиваются, будто вновь надеясь соединиться или укусить обидчика, хотя у дождевого червя нет зубов, да и лопату не больно укусишь. Проходит время, и безголосый начинает походить на корову, одиноко пасущуюся на лугу. Корова жалобно мычит, страдает от избытка молока, а к ней никто не идет. Наконец приходит день, когда человек без голоса становится просто несчастным человеком, который все про себя и про других знает, а сказать не может. И оттого мысли его обретают довольно высокую концентрацию и даже, случается, озлобленный, угрюмый характер. Как если бы кто другой виноват в том, что он не может сказать что хочет. Другие. Многие. Продавщица кваса, например. Шофер грузовика. Работник снабжения. Господь бог. Ну и так далее.
Хотя жаркую погоду никто для него специально не организовывал, квас не остужал, пить этот квас никто не принуждал и разговаривать громко с уже севшим голосом, когда нужно было бы помолчать, тоже никто не просил. Он сам себе
ВСЕ ЭТО ОРГАНИЗОВАЛ.
Начиная с азотного баллона и кончая безголосьем. Потому что зачастую это только кажется, что другие. На поверку оказывается, что все это —
МЫ САМИ.
Что
НИКАКИХ ДРУГИХ НЕТ.
Их просто в природе не существует.
Конечно, всякий имеет право холодный квас пить и громко говорить, когда не следует этого делать. Но тогда уж изволь и отвечать за себя. Тогда, и теперь, и после.
БУДЬ ОТВЕТСТВЕННЫМ ЗА СВОЙ ГОЛОС!
А то сначала квас холодный выпил, потом в червяка превратился, потом — в млекопитающее, затем — в несчастного человека. И вроде бы по Ламарковской лестнице взошел.
Все это я в те дни говорил ради успокоения. Ну ладно, говорил, хочешь ты что-то сказать и не можешь. В конце концов и с голосом, и без голоса все определяется не тем, что хочешь сказать, а только тем, что можешь. Так и следует, видимо, ставить вопрос:
ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ СКАЗАТЬ?
Что у тебя за душой? Что в твоей голове? Чем живешь ты, чем дышишь?
ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ — МОЛЧИ.
Писать можешь — пиши. Рисовать — рисуй. Пахать — паши. Экспериментировать? Что-нибудь другое делать? Делай. И молчи.
Вот какие мысли приходили в голову в той новой для меня ситуации. Тем более что и врач наш институтский, Татьяна Александровна, то же самое мне говорила.
— Молчите, — сказала она, — если не хотите неприятностей. Своим лихачеством вы никому ничего не докажете, а горло загубите.
На лбу у Татьяны Александровны зеркало с дырочкой, которое ей не идет. С помощью зеркальца, крепко зажмурив один глаз, она целит зайчик в мою раскрытую пасть.
…Она смело смотрит в мою раскрытую пасть, а я словно бы хочу ее съесть.
— Слышите? — спрашивает Татьяна Александровна. — Вам нельзя разговаривать. Я скажу, когда будет можно.
— Да, — говорю.
То есть не говорю — киваю.
— Это очень серьезно. Бывают случаи перерождения. Бывают очень нехорошие случаи.
С ГОРЛОМ И С ГОЛОСОМ ШУТИТЬ НЕЛЬЗЯ.
Почему она так мне нравится?
Я люблю мою жену Леночку. И нашу секретаршу Верочку тоже люблю. Но совсем по-другому. И вот Татьяна Александровна мне нравится. Опять-таки совсем по-иному, чем нравится Верочка. Каждая из них волнует меня, каждой хочется сказать что-нибудь нежное. Каждая кажется беззащитной. Видимо, это очень нехорошо, что три женщины нравятся мне одновременно. Это потому, что я легкомысленный. Или потому, что в любом человеке много всего имеется: легкомыслия, тугомыслия, свободомыслия, нежности, жалости
И ТАК ДАЛЕЕ.
Тем временем из Института патентной экспертизы пришло решение о выдаче авторского свидетельства. Решение с желанным полосатым красным уголком. Заявку рассматривали вне очереди, поскольку в решении Экспертного совета имелась приписка о целесообразности патентования за рубежом.
Теперь я занят был тем, что готовил документацию для патентования на предприятии «Патент» с патентоведшей по имени Валентина Валентиновна. Имя и отчество ее я легко запомнил, потому что оно такое же, как у нашего институтского патентоведа. Поначалу она все выспрашивала у меня, откуда, мол, я знаю, как в молекулах атомы устроены, если я эти самые молекулы никак не могу увидеть. Почему я рисую ромбики, лодочки, гробики, а не иные фигуры. Словом, уровень интеллекта у Валентины Валентиновны был весьма высок, порукой чему служило ее любопытство.
