Пути в незнаемое полностью

Петров встретил меня в коридоре и даже не поздоровался. Не заметил. Сане Поздову он сказал, что мою заявку навряд ли запатентуют в США. Значит, интересовался. Он сказал, что получить патент в США очень сложно. А во Франции — легко. Что Франция по любой заявке патент выдает. И что в нашей заявке нет ничего нового. Саня Поздов не согласился с ним, и Петров не стал продолжать разговор.

ОН ОСТАЛСЯ ПРИ СВОЕМ МНЕНИИ.

Саня с ним тоже спорить не стал, но на следующий день в его рабочей комнате рядом с весами АВТ-2 появилась копия картинки

МЫШИ КОТА ПОГРЕБАЮТ.

Огромный кот с задранными кверху лапами привязан к саням, а маленькие мыши тащат его на веревках, как бурлаки баржу. Или как лилипуты Гулливера. Слух о том, что у Сани Поздова в комнате вывешена такая картинка, быстро распространился по институту. Кому-то показалось, что одна из мышей похожа на заведующего отделом Бледнова, а другая, стоящая на запятках саней, напоминает Петрова. Петрову, конечно, донесли. Бледнову тоже. Сане Поздову грозили неприятности, но он словно бы не догадывался о них.

Вскоре в комнату как бы невзначай зашел кто-то из руководства и как бы случайно увидел картинку.

— Что это? — спросил между прочим.

— Мыши кота погребают, — невозмутимо ответил Саня.

— В каком смысле?

— Народное творчество, — пояснил Саня.

— А почему вы повесили это здесь, в рабочей комнате?

— Увлекаюсь русским лубком.

— А какое, простите, отношение имеет русский лубок к производственному процессу?

— Прямое, — сказал Саня. — Эта копия демонстрирует высокое качество фотокопировальных работ, осуществляемых в нашем отделе.

И крыть руководству было нечем.

Увеличивался поток писем. Писали из Англии, Австрии — отовсюду. Интервалы между письмами сокращались. Я был похож теперь на шахматиста, играющего сразу на многих досках. Или на жонглера, которому несколько ассистентов одновременно бросают тарелки, а он молниеносно возвращает их, управляясь со всеми.

Мистер Крузо, или Краузе, не оставлял меня своими заботами. Недавно он прислал второе заключение с грозной припиской, вернее — припечаткой на машинке:

ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ.

Насчет конституции, правда, во втором заключении ничего не говорилось и даже не упоминалось, относительно широты и неясности — тоже. Экзаменер напирал на патенты А, В и С, по поводу которых я уже дал исчерпывающие объяснения.

«Апликант, — писал мистер Крузо, — в качестве ДОРЕМИ использует СОЛЬДОСОЛЬ, то есть то же самое, что описано в патенте А. Кроме того, в качестве одного из примеров он использует танк, как в патенте В, а в качестве другого — таракана, как в патенте С. Пункты 1–4, — писал далее мистер Крузо с настойчивостью, достойной лучшего применения, — отклоняются, как предвосхищенные патентами А и В, взятыми в отдельности или в сочетании с патентом С».

Складывается впечатление, что Экзаменер не удосужился даже пробежать мой ответ глазами и

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ

написал, используя первое, написанное под копирку. Я подумал:

ЗАЕЛО ПЛАСТИНКУ.

Такое же впечатление сложилось и у добрейшего мистера Хэйдена, который, однако, в своем письме использовал более осторожные выражения.

В одном месте мистер Хэйден допустил опечатку, которая была аккуратно замазана белилами, а сверху столь же аккуратно впечатана правильная буква.

ЭРИК ХЭЙДЕН ВЫГЛЯДИТ ЧЕЛОВЕКОМ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ.

Из письма поверенного следовало, что грозная приписка Экзаменера относительно окончательного решения —

ЭТО БЛЕФ.

Добрейший Эрик Хэйден намеревался подать куда-то какое-то прошение. Видимо, существовал крючок, которым можно было подцепить Экзаменера. И, надо думать, не один.

— По-моему, они морочат нам голову, — сказал я нашему патентоведу Валентину Валентиновичу.

— Возможно, — ответил он.