— Ну и мы им тогда поморочим.
Именно в силу этого обстоятельства, несмотря на то что голос теперь у меня есть, говорить о своем изобретении я могу далеко не все. Только то, что уже сказал.
И НИ СЛОВА БОЛЬШЕ.
Слишком много приходилось заниматься старым, которое отчасти уже потеряло смысл. То есть тем эскизом, наброском, этюдом, после которого были десятки других и который был положен в основу большой картины.
На что дни уходят? Ведь жизнь у человека очень короткая. Занимаясь перепиской со всеми этими господами, я не успеваю делать нечто гораздо более существенное. Быть может, на мой век отпущены еще один зáмок, парк, сад. И может, мне не хватит на то, чтобы дойти до них, именно тех дней и часов, которые были потрачены на суету, пустяки и ненужные письма.
Я устал. От мистера Крузо и от мистера Хэйдена. Оттого, что приходится валять дурака. Устал от усталости месье Жуваля и от беспечной бодрости синьора Спецци. Не хочу слышать никаких голосов: ни нью-йоркских, ни римских, ни лионских, ни лондонских. Хочу за город, километров за сорок. Или хотя бы в лес, с которым граничит луг за деревней.
…За время обширной переписки я приобрел два псевдонима, клички, прозвища. Одни называют меня Апликантом, другие Инвентором, что, в сущности, одно и то же.
С одной стороны — Апликант, с другой — Представитель. Лаборатории, отдела, института, страны. Такова моя нынешняя функция, и никуда от нее не денешься. Это все равно как если бы моей печени вдруг надоело вырабатывать желчь, сердцу — биться, легким — дышать. И они перестали бы вдруг работать. Что бы стало тогда со мною? Известно что. Но печень продолжает работать, легкие дышать. Худо ли, бедно, но продолжают. И никуда им от этого не деться.
Приходят письма. Я отвечаю на них. Подписываюсь: Ваш Инвентор. Временами мне хочется написать: Ваш несчастный Инвентор. Но я не могу себе этого позволить.
Снег.
Снег покрыл крыши домов, припорошил луг за деревней.
Леночка спрашивает:
— Признайся, ты влюбился? У тебя появилась другая женщина?
— Да, — говорю. — Хочешь знать, как ее зовут? Ее зовут Крузо. Она — алкоголик. Крыса. Как тебе это нравится?
— Совсем не нравится. Ты все шутишь.
— Какие уж тут шутки, — говорю.
За последние несколько месяцев Леночка сильно осунулась, стала печальной и молчаливой. Видно, мистер Крузо добрался и до нее. Через меня — до нее.
ТАК ПЕРЕДАЕТСЯ УСТАЛОСТЬ, ИНФЕКЦИЯ.
Наш сынишка смотрит на меня большими умными глазами и вроде бы осуждает. Жалеет маму. Верно, он тоже считает, что
У МЕНЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА.
Или крыса, с которой я провожу все свободное время. Он слышал этот наш разговор. Женщина или крыса — ему все равно. Так долго он просил нас с Леночкой купить щенка, а мы ему отказывали. Говорили, что негде его держать, некому ухаживать.
А вот я взял и тайком завел себе крысу. На стороне.
У каждого, сдается мне, есть своя машинка. Машинка, похожая на мираж, или взаправдашняя, последней марки машина. Примус, телевизор, велосипед, кабриолет. И каждый, у кого она есть, крутит ее в меру сил своих и способностей. Педали крутит, руль, керосин подкачивает. Есть, конечно, такая машинка и у мистера Крузо.
Это как в кукольном театре: сверху куклы — внизу люди. Или наоборот.
Иногда мне кажется, что никакого м-ра Крузо, Экзаменера, не существует в природе. Что м-р Крузо — это мистификация. Обман. Мираж. Что это машина мне отвечает. Электронная. Вычислительная. Машина, а не человек. И что детский его, корявый почерк — это тоже сконструированный машиной почерк. Имитация почерка. Что все эти уловки предназначены для инвенторов-наивняков. Простаков. Дурачков. Чтобы не догадались, что им отвечает машина. И что машине наплевать на их доводы и аргументы. Не для того она куплена и не для того запущена, чтобы аргументы выслушивать. У нее, у машины, четкая программа. Заданная. Она знает все, что ей нужно и чего не нужно. Есть машины, запрограммированные на положительные решения. Есть — на отрицательные.
ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, КАКОЙ МАШИНЕ ПОРУЧИЛИ ВЕСТИ НАШЕ ДЕЛО.
У меня поэтому есть только один путь освободиться от мистера Крузо: победить.
КТО БЫ ОН НИ БЫЛ — ЧЕЛОВЕК ИЛИ МАШИНА.
Машина или человек.
И все-таки нужно постараться быть объективным. Видимо, я не вполне справедлив к мистеру Крузо. Мне незнакомы те законы, по которым он судит наши дела. Не им они установлены. И форма не им диктуется. И стиль.
Чуть поостыв, я чувствую, что был пристрастен в своих оценках. Мной руководили веления сердца, а не доводы разума. Сердце плохой советчик в таких делах. Но когда режут овечку или кролика и они дергаются, брыкаются, вырываются, ими движет инстинкт самосохранения. Потому что доводы разума были бы в пользу смирения.
Для меня это тоже борьба за жизнь. Ибо дело мое — мой зáмок, парк, ромашковый луг — это и есть моя жизнь. Одна-единственная. Другой нет и не будет. И когда мистер Крузо занес свой праведный нож, я стал брыкаться.
Да простит меня мистер Крузо. Я же постараюсь простить его.
