И хотя Петр Дмитриевич сам был на должности в полиции, ситуация показалась ему настолько серьезной, что он тотчас отправился в свой кабинет. Там был завешенный синей китайкою угол, который в доме называли «кабак». В углу на полу и печной лежанке стояли двухведерные бутыли с разнообразнейшими наливками из собственных плодов и с настойками водки на травах, на ягодах и ржаных сухарях. А когда квартальный, отведав по стаканчику из многих бутылей, отплыл, Петр Дмитриевич сошел вслед с крыльца и, изменив себе, все же нащипал из метлы два пучка розог.
Ни за четыре года училища, ни затем за пять лет семинарии Ивану Петровичу не пришлось изведать того, что досталось множеству настоящих российских бурсаков — казеннокоштных семинаристов. Он был своекоштным — приходящим. Кончались занятия, и вместе с братьями и мальчишками, жившими в их доме, он несся домой по всей Семинарской, дугою подслеповатых домишек повторявшей изгибы недальнего Трубежа. Несся по грязи, по снегу в желтых пятнах конской мочи, мимо стройного белого храма Бориса и Глеба к своему домику на Никольской улице. Здесь ему приказывали умыться и почиститься, журили за непорядок в мундирчике, кормили хоть незатейливо, но уж не щами из позапрошлогодней кислой капусты, расспрашивали о делах и утешали в огорчениях. Потом он шел на улицу с братом и сверстниками, а потом садился в своей светелке за уроки, решал задачки из греческого и арифметики, читал заданное по географии и из евангелия и проглатывал книжки, которые регулярно дарил ему крестный, и книжки из отцовского кабинета, а потом, лет с пятнадцати, — книги из семинарской и из городской библиотек. А то утыкался в гербарий или в коллекцию бабочек, которые пополнял год за годом от весны до осени. Часами рассматривал жилки в листьях, чешуйки на крыльях, всякий раз заново дивился рогатым жучиным челюстям, перекалывал на картоне свои сокровища, чтоб жуки были расположены по ранжиру — но длине усов или чтоб цвет жучиных надкрыльев составлял гамму. Среди подарков крестного были особые книжки про гербарии, про жуков и бабочек, и, разглядывая картинки, он грезил, как поймает такую и такую бабочку, а то вырастет и поедет на Мадагаскар или на Амазонку с миссионерами и там поймает уж такую, каких ни у кого нет не только в Рязани, но, может быть, и во всей России!..
И не был над ним властен второгодник-авдитор, надзиравший за однокашниками, пока они вшестидесятером долбили вслух в спальне заданное из катехизиса. И не только фискалы-«старшие», особо назначаемые в каждом классе, но и сам училищный инспектор не отваживался входить в дом его отца с проверками.
К тому же, когда он перешел из училища в семинарию, то есть в собственно бурсу, оказалось, что бурса переменилась.
О прежней бурсе известно немало. Известно, что она могла сломить и обезличить своего питомца и она же могла закалить и даже ожесточить, повернуть нарождающийся безудержный темперамент к борьбе политической. Дмитрий Писарев, пророк молодых шестидесятников, размышляя о знаменитой книге Помяловского, нашел уже одну бурсацкую жизнь достаточной, чтобы «приготовить самое полное торжество отрицательных идей», если почерпнуть их из серьезных книг.
Но с Иваном Петровичем не случилось ни того, ни другого. Напротив, он сам в своей коротенькой автобиографии вспоминал о семинарии с благодарностью, как о замечательном учебном заведении, где была мудрая педагогика и несколько отличных учителей.
Имена этих учителей известны. Самая яркая фигура из них — друг его отца, учитель греческого языка Феофилакт Антонович Орлов. Далее — словесники Дмитрий Никольский и Михаил Грандилевский и математик и философ Николай Глебов, перешедший из Пензенской семинарии, где он был любимцем учеников и имел изрядные трения с начальством за свое вольномыслие, в Рязанскую.
К Глебову продолжали тянуться его прежние пензенские ученики, и один из них, в ту пору студент Московского университета, Василий Осипович Ключевский, летом 1862 года, очутившись в Рязани дня на два, конечно, кинулся его искать. Нашел в полном благополучии и тотчас сообщил в письме приятелю все впечатления о Глебове, о здешней семинарии и умонастроениях.
«Проездом в Рязани мне пришлось много кой-чего наслушаться. Но я тебе скажу о семинарии. Туда я ходил, чтобы узнать адрес Глебова. Вот здание-то! Полы чугунные, над классами доски с надписью, двор чистый, лестницы — что в университете, церковь семинарская — просто шикарство. Вечером был у инспектора училища с Глебовым — иеромонаха… позабыл. Но славный человек — на обратном пути опять увижусь. И теперь у меня смутно бродит в голове смесь всего, что он говорил при мне Глебову: так много было говорено
