А в Рязани либералы были сильны — среди них люди, известные всей России. Например, беллетристка Надежда Дмитриевна Хвощинская, которая по тогдашнему обычаю публиковала свои сочинения под мужским псевдонимом «В. Крестовский». Недавно нашумел ее сентиментальный роман «Баритон» — о бедных и честных семинаристах, о гибели таланта, загубленного неумолимыми традициями жизни. Но этот роман — лишь бледное отражение идей другой, много более мощной здешней личности — Дмитрия Ивановича Ростиславова, бывшего профессора физики Петербургской духовной академии. При «незабвенном» государе Николае Павловиче профессора отправили в отставку — и в Рязань, на родину, за составленный по служебной линии проект реформы духовной школы (в нем предлагалось даже взамен порки ввести в бурсах преподавание естественных наук). Дмитрий Иванович легко отделался: Рязань — не Колымск, пенсион действительного статского — не ссыльное содержание. А только времена переменились. Ростиславов тотчас, так сказать, вышел из-за туч на родные небеса: добился у губернатора и владыки разрешения читать публичные лекции о пользе просвещения вообще и о новейших достижениях физики, минералогии и естественной истории в частности. Вначале он их читал в актовом зале семинарии, но она вскоре оказалась мала — так много собиралось слушателей разного сословия, — и лекции перенесли в Благородное собрание. Кроме того, профессор извлек на свет свою записку о духовной школе — ее много читали и обсуждали. Одни хвалили проект за смелость. Другие предостерегали автора от крайностей. А приятель Хвощинской, рязанский вице-губернатор Михаил Евграфович Салтыков, по прозвищу «вице-Робеспьер», восславил Ростиславова в своем ехидном сочинении «Для детей» под именем Сапиентова, отметив, что проект проникнут тем духом «постепенности», какой подобен волшебному букету цветов, который тотчас удаляется от носа, стоит попытаться его понюхать, или, что то же, незримому кукишу, присутствие коего все же ощущается меж вторым и третьим пальцами руки. Тем не менее, к неудовольствию начальства, записка была напечатана в Лейпциге. Но к этому времени Смарагд уже дозволил произвести некоторые преобразования в подведомственной ему семинарии, и все получилось превосходно: уездный поп, правда, кряхтел от поборов, зато в губернском городе — товар лицом — учебное заведение всем на зависть. Содержать в чистоте здание, построенное тридцать лет назад, нетрудно — метлы дешевы. Новейшие педагогические идеи бесплатны. Пусть новый преподаватель философии разглагольствует об учениях Молешотта и Фохта — ведь все это подается под соусом ознакомления будущих деятелей церкви с теми ересями, против которых им и надлежит бороться. И пусть инспектор, глава семинарской полиции, болтает себе по-современному: пар выйдет — варево останется. Не беда, если даже семинарист-другой и уйдет из сословия — всех не удержишь, — да и он уйдет без вражды к заведению, его вскормившему, а значит, и к самой церкви.
Все, что дозволено в семинарии Смарагдом, — в духе времени. Шестидесятые годы только начались. О них будут вспоминать как о годах надежд, о времени реформ, и слова «реформы» и «шестидесятые годы» даже станут как бы синонимами, а потом получится, что, вопреки календарю, «шестидесятые» закончатся на 1866-м. Реакция их обрубит, приостановит реформы и примется усекать уже сделанное. Но все это еще впереди. А пока что просветительные идеи в ростиславовском духе проповедовала вполне благонамеренная столичная газета «День». Сам редактор «Дня» Иван Сергеевич Аксаков писал статьи против старой, казенной семинарской педагогики, которая «душит свободное и благое развитие мысли и сердца и губит нередко в самом начале столько дарований и прекрасных наклонностей». Писал, что духовная школа пополняет образованный класс людьми от самой почвы народной и обязана поддерживать любые таланты, к чему бы они ни были по природе направлены — к пастырской деятельности, к просветительской, к коммерческой или к ученой, ибо эпоха «великого царского слова СВОБОДА» — так было принято называть ее в газетах — требует деятелей способных и энергических.
В каждой епархии, в каждой семинарии дело шло или не шло по-своему. Перечень новшеств, введенных в Рязани, следует дополнить еще одним, важным. О нем написал в 1904 году сам Иван Петрович:
«Вообще в семинарии того времени (не знаю, что потом) было то, чего так недоставало печальной памяти толстовским гимназиям (и теперешним, кажется, тоже), — возможности следовать индивидуальным умственным увлечениям. Можно было быть плохим по одному предмету и выдвигаться по другому, и это не только не угрожало вам какими-либо неприятностями, до увольнения включительно, а даже привлекало к вам особенное внимание: не талант ли?»
Порядок этот был предназначен, чтобы в учениках легче могли проклюнуться и расцвести естественные задатки новых Платонов и Невтонов. И когда речь шла о подлинном таланте, право, он был уместен.
