Иван Петрович, например, не приобрел вкуса к математике, которую ему преподавал, увы, не Глебов, а кладбищенский священник Харлампий Романский. И еще с одной дисциплиной дела шли совсем худо — с нотным пением, ибо у Ивана Петровича совершенно не было музыкального слуха. Еще когда отец принялся готовить его к училищу, ему пришлось усомниться, выйдет ли из сына мало-мальски приличный священнослужитель. Ведь литургия — не что иное, как
Но вот поскольку он был силен в других предметах, а в этих двух дела шли неважно не по лености, а от отсутствия склонностей к ним, то это даже не отразилось в его табелях. Там во всех графах стояло: «Прилежания весьма ревностного, успехов отлично хороших», лишь в худшем случае «очень хороших». И правление семинарии постановило занести имя Павлова Ивана в «Книгу успехов».
Он немало заставил погадать своих учителей, куда же все-таки обращен его талант.
Сначала увлекся греческим языком. Сыграли ли в этом роль пристрастия его отца — неизвестно, но обаяние Орлова — наверняка.
Он корпел дома над Аристотелем и над подлинными текстами евангелий, и папаша Петр Дмитриевич и архимандрит Афанасий, его крестный, очень радовались такому направлению — заправский богослов, да и только: быть ему в духовной академии!..
При этом Ивана Петровича ничуть не смущало и даже раззадоривало, что в «звук умолкнувшей эллинской речи» из всех в классе вслушивался он чуть ли не один-одинешенек. В компенсацию за это после орловских уроков он напоказ повторял им самим сочиненную и ему самому очень нравившуюся сентенцию:
— Если боги есть, то они говорят только по-гречески!
А будущим приходским батюшкам, равно как и многим будущим деятелям иных полезных сфер, тяжкие аористы, гекзаметры и подлинные тексты были нужны поистине «как попу гармонь». Пол-урока под партами в карты дулись, хорошо, не очень шумели, чтоб отца Феофилакта не обидеть.
Орлова любили. Он на деле признавал за учениками право увиливать от его предмета — лишь бы нашли свой настоящий интерес! Зато он то и дело на пол-урока отклонялся от собственно языковой материи и начинал (по-русски, конечно) рассказывать об Элладе и Риме — о Перикле, Сократе, Муции Сцеволе и Гракхах — и рассуждать о верности долгу и стоицизме. Еще император Николай усвоил роль этих образцов для якобинца иноземного и ниспровергателя отечественного: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах — Периклес, а здесь он офицер гусарский», — и изъял греческий язык с его литературою из гимназической программы. Но из семинарий не изъял, упустил. Вот Феофилакт Антонович и воспевал на античные мотивы правду, нелицеприятно говоримую в глаза и власть имущим, и разъяренной толпе. Воспевал гражданское мужество и нравственную чистоту. И было видно, что это его подлинный «modus vivendi»[16]: Орлов перед начальством не заискивал и наживал неприятности, постоянно защищая ученические интересы и самих учеников. «Высокий идеальный тип», — написал о нем Иван Петрович.
И как раз гражданственные мелодии Орлова поспособствовали тому, что Иван Петрович в духе времени повернулся от древних текстов к текстам современным. В те дни стар и млад спорили о пользе общественной деятельности, о путях, для нее открытых «великими реформами». Без высоких слов о служении общественному благу не было ни газеты, ни журнала. Сам Михаил Никифорович Катков и тот помещал еще в своих изданиях статьи о высочайше дозволенных успехах земских начинаний.
Что только не обсуждалось! Взаимное обучение и гражданский брак. Общественные библиотеки и воскресные школы. Теории разумного эгоизма и «чистого искусства», женское образование. Столичные нигилисты, их общежития, их артельные переплетные и швейные мастерские, через которые они хотели распространить социализм.
Обсуждали, ниспровергали, утверждали — кто сомневаясь, кто захлебываясь от злости, кто восторгаясь — чиновники, священники, деятели, бездельники, гимназисты, семинаристы, адвокаты, даже трактирщики и компетентные жандармские офицеры.
Обсуждали в собраниях, в заведениях, на прогулках и дома, за столом с закусками, за пустым чаем, из любви к праздной болтовне, из жажды настоящего дела, кто жарко, кто с благоразумной осторожностью, кто со специальной памятливостью.
В ученическом кругу Ивана Петровича проблемы «служения» обсуждались сквозь призму
