Он очень высоко чтил порядок и в ректорстве своем блюл букву университетского устава, а как большинство немцев обрусевших был горячий российский патриот и с присущей ему некоторой сентиментальностью мечтал о рождении в заведуемых им стенах новых собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов. И ко всем делам — в том числе и студенческим — он подходил вдумчиво. Когда правитель канцелярии доложил среди прочего, что вот есть еще прошение студента Павлова о переводе с 1-го курса юридического на 1-й курс естественного отделения физико-математического факультета, Карл Федорович сразу осведомился, что за студент. Оказалось, из семинаристов, но полагавшиеся для юридического поверочные испытания по русской литературе и истории сдал весьма хорошо. Говорит, что ходит к естественникам на лекции — там учатся его друзья детства — и будто бы считает, что сделал серьезный промах.
И Карл Федорович задумался: разрешать или не разрешать?
Иван Петрович знал, что ректор об этом задумается, — все дни, пока его прошение лежало и ждало, боялся этого. Вспомнит — и сразу примется нервически шагать по комнате в доме баронессы Раль. У его сожителя Коли Быстрова в глазах мелькало — так он метался, теребя свою пушистую русую бородку: «Разрешит или не разрешит?» (Борода была не запущенная по-семинарски для приобретения «образа божия», а подстрижена вроде как a la Писарев, только без усов.)
А Кесслер, которому такие прошения докладывались каждый год, тихонько покачал головой: ну вот, опять — молодость, экспансивность, переменчивость настроений! То ли юноша не мог сразу определить свое призвание, то ли изменил было своему интересу под влиянием минуты, — быть может, от рассказов о лаврах и о высоких гонорарах, достающихся присяжным поверенным… Как знать, может, из него выйдет хороший естественник, но все упирается в порядок, который Карл Федорович чтил по-немецки. Вот в заграничных университетах порядок другой. Там нет экзаменов. Записался в студенты — и ходи с факультета на факультет, хоть двадцать лет ходи, только плати за каждый год. А здесь семинаристам полагаются испытания, и проситель экзамены сдавал только для юридического. На физико-математическом надо бы еще сдать математику, и по ней-то проситель подобающего испытания не прошел.
Зная, что сегодня в этот час должна решиться его судьба, Иван Петрович направился было уже по знаменитому длиннющему университетскому коридору, что во втором этаже, к канцелярии, чтоб дождаться, когда выйдет от ректора ее правитель, и узнать свой приговор. И тут случилась беда — у него на штейновском сюртуке оборвалась пуговица. У демократической части университетских, особенно уже у старших студентов, небрежность в одежде была даже как бы обычна — бедность не порок, — а у иных не бедных даже модна. Не то что без пуговицы ходили, но и в пятнах, и в косоворотке под пиджак, и вообще поэтический беспорядок под пледом через плечо… Но он был новичок-первокурсник, еще не проникся духом, а сейчас особенно трепетал начальства, которому вся эта небрежность вряд ли уж так симпатична. Он побежал — благо недалеко — на квартиру пришивать свою пуговицу, и все думал, как вот сейчас доложат ректору его прошение, и точно знал, что ректор обязательно подумает про экзамен по математике. Потому что на самом деле вся история с поступлением туда и переводом сюда была затеяна именно из-за него. У него уши горели от стыда, когда подавал свое прошение, — так вся эта история шла вразрез с идеей служения одной только истине. Ну, когда речь о плате за обучение или бы о стипендии — там резоны, что от государства не убудет и он свое отечеству отслужит. А здесь-то ведь сам лгал! Довод в прошении — «
